СОДЕРЖАНИЕ

Монах Меркурий

“В горах Кавказа”
(Записки современного пустынножителя)

ГЛАВА 36

Городская квартира -- Самодействующая молитва остановилась -- Буря хульных помыслов -- Возобновление блудной брани -- Главная беда -вынужденное празднословие -- В горы - новым путем -- Болезнь -- Возвращение в город -- И снова в пустынь -- Кот выжил -- Самодействующая молитва возобновилась

Закончив переноску меда и сдачу его на конфетную фабрику, брат-пчеловод подыскал в городе квартиру с отоплением и освещением и остался там до весны. Утром он обычно уходил в церковь, к обеду возвращался на квартиру и готовил себе пищу. После обеда читал святоотеческие книги. Вечером опять шел в церковь, а потом снова занимался чтением. Ночью, как и в пустыни, он подымался на полунощницу, но все это, по своим плодам, разительно отличалось от духовного делания в отшельничестве.

Прежде всего остановилась внутренняя самодействующая молитва, несмотря на то, что в новых условиях умному деланию он уделял гораздо более времени. Бесценное сокровище, приобретенное за долгие годы такими трудами, было мгновенно потеряно. Еще в прежние свои посещения пчеловод заметил странное явление: при въезде в город у него прекращалось внутреннее действие непрестанной молитвы. При возвращении же в пустынь, на подходе к берегу озера, непрестанная молитва возобновлялась помимо его усилий с прежним ритмом. И это повторялось постоянно. На сей раз она заглохла окончательно.

И вдруг с невероятной силой налетела буря хульных помыслов. Вместе с ними появились и блудные мечтания. Невольно вспомнились слова святых Отцов-отшельников глубокой древности: "Что бывает с рыбой, когда ее вытащат из воды, то же самое бывает и с монахом-пустынножителем, когда он, оставив свою келью, начнет скитаться по распутиям мира". Виной всему, конечно, были иные условия жизни, иная среда, из-за которых он ощутил в себе полную душевную опустошенность. Главная беда заключалась в вынужденном празднословии, избежать которого, находясь среди людей, было почти невозможно. Не разговаривать с хозяевами - нельзя, он зависел от них, да и обижать не хотелось. Но после каждой беседы сразу же чувствовалось душевное опустошение. Недаром царь Давид учит нас: Да не возглаголют уста моя дел человеческих (Пс. 16,4). Эту истину брат давным-давно познал еще в пустыни, когда жил недалеко от ленивца. Если ему случайно или по нужде приходилось встречался с ним, начиналась беседа. Сначала говорили дельное: например, выясняли непонятные словосочетания в тропаре или кондаке текущего дня. Но постепенно уклонялись в пустословие. Потом следовал смех. И расходились с отягченной совестью. Впоследствии при встречах в разговор уже не вступали и лишь обменивались кратким приветствием.

- Спасайся, брате, - говорил один.

- Спасайся и ты, брат, - отвечал другой.

Живя в городе, пчеловод терпел поражение за поражением в невидимой брани и, осознавая безвыходность своего положения, томился день и ночь, как птица в клетке.

Едва дождавшись весны, в середине апреля он решил отправиться в свою пустынь, но только не через семь перевалов, как раньше, а через горный хребет со стороны Келласурской долины.

Рано утром он выехал из города на попутной машине, вышел в нужном месте и начал подъем. Двигаясь вверх по склону, он понуждал себя творить Иисусову молитву, надеясь, что возобновится ее непрестанное действие, но, несмотря на все усилия, самодействующая молитва не возобновлялась.

Но вот, наконец, с великим трудом он выбрался на вершину горной гряды и, увидев незнакомую местность, понял, что заблудился. Пришлось спускаться к истоку Келла-сури и потом идти вниз по течению, переходя с одного берега на другой по выступающим из воды большим камням, а затем - и вброд. Снеговая вода заливалась в сапоги. Брат-пчеловод замерз неимоверно. Пройдя не менее двух километров, он вышел на какую-то горную тропу, тянущуюся вдоль левого берега реки. Снял сапоги, вылил воду, выжал шерстяные носки и стремительно побежал вперед, чтобы согреться. Тропа привела к охотничьему балагану. Там он нашел поленницу сухих дров, место для костра, ведро, чайник, котелок и многое другое. Перочинным ножом настрогал щепок и разжег костер. Принес воды, вскипятил чайник, высушил обувь и одежду. Потом напился кипятку и окончательно согрелся. Начало темнеть, Он сел возле костра и стал ждать утра. Ночь прошла благополучно, но утром его прохватил сильный насморк. Пришлось возвращаться в город на свою квартиру.

В результате этого неудачного путешествия пустынник долго болел гриппом и, наученный горьким опытом, после выздоровления двинулся в горы уже старым путем.

Когда он пришел на первую поляну, то, к немалому удивлению, увидел возле кельи ленивца своего кота, выжившего после увечья. На теле у него с обеих сторон остались четыре небольших пятна: два на груди и два на животе, с облезшей в этих местах шерстью. Это были следы от шипов медвежьего капкана. Судя по глазам, кот чувствовал себя вполне здоровым. В тот же день брат смог пройти на вторую поляну, осмотрел свою пасеку и успокоился: она была в целости и сохранности.

С этого дня жизнь потекла прежним руслом. Пчеловод неукоснительно исполнял молитвенное правило и неустанно понуждал себя творить Иисусову молитву гласно. Однако при всем усердии, былая самодействующая молитва не возвращалась. И лишь в начале лета , мало-помалу, молитва стала периодически возобновляться и, наконец, через некоторое время стала совершаться в такт биению сердца, как и прежде.

Однажды, увидев послушника, брат-пчеловод вспомнил, что когда тот, вместе с другими монахами, пришел в пустынь, он сразу же взял в руки четки и стал везде и всегда громко произносить Иисусову молитву. Через довольно продолжительное время пчеловод в разговоре с ним заметил:

-Ты уже давно живешь между нами, пора бы, кажется, тебе приобрести самодействующую молитву. А ты, я вижу, все еще четки с собой таскаешь...

- Что это за самодействующая молитва? - недоуменно спросил тот.

-Ну, трудись, трудись... Когда-нибудь узнаешь на опыте, - утешил его отшельник.

И вот в эти дни, увидев послушника на второй поляне уже без четок и молчащим, пчеловод повторил вопрос:

- Ну, как у тебя обстоит дело с самодействующей молитвой?

Послушник постоял две-три секунды с серьезным лицом, потом оно расплылось в улыбке, и он ответил:

- Пошла...

 

ГЛАВА 37

Темнолицый появляется вновь -- Кабальная работа -- Верхние Вараны -- В награду - гнилая кукуруза -- "Не рубите сук, на котором сидите" -- "А мы убежим отсюда... " -- Пожар в дупле -- Бесполезный труд

Ранней весной иеродиакон по какой-то маловажной причине пришел к приозерным монахиням и встретил темнолицего охотника. Тот сообщил, что теперь работает на колхозной пасеке и собирается перевезти ее на восточный берег озера, прося иеродиакона поговорить с монахами, чтобы помогли ему построить там балаган. Инок обещал помочь и, вернувшись, уговорил братьев, кроме отца Исаакия и пчеловода, строить балаган для темнолицего. На другой же день братья пришли к озеру с плотницким инструментом. Размерив площадку, охотник указал место для постройки и вместо балагана заставил строить настоящий жилой дом на дубовых "стульях", размером пять метров на четыре. Семь братьев на своем содержании работали больше месяца, оставив богослужебное правило, а темнолицый лишь время от времени приходил посмотреть, как идет работа.

В середине лета разбойник заявился на вторую поляну, созвал всех жильцов в одну келью и потребовал, чтобы они помогли ему сделать небольшую изгородь на склоне, выше пасеки, для защиты от коров. Братья согласились. Наглец заставил валить высокие молодые дубы и распиливать на двухметровые бревна. Потом их раскалывали клиньями на четыре части, заостряли и забивали в землю с таким расчетом, чтобы между ними не пролезли свиньи. Пустынники делали этот частокол между двумя обрывистыми возвышенностями на расстоянии двести метров в течение месяца, опять же на своем содержании, ругая без конца наглеца-охотника. Только один больной брат безропотно трудился на этой кабальной работе.

Монахини в ведре приносили пищу и кормили их. Однажды, во время обеда, ленивец стал рассказывать:

- В одно лето мы с больным братом, живя на Верхних Барганах, работали на огороде лесника: то рубили и ставили палки под фасоль, то окучивали кукурузу, то поливали капусту, а осенью за всю эту работу он ничего не дал нам из своего урожая.

- Ой, брат, ты неправду говоришь, - возразил больной.

- Как неправду?!

- А вспомни-ка, сколько он тогда дал нам капусты.

- Да молчи ты, молчи! - воскликнул ленивец, махнув на больного рукой. - Капусты дал... После всего сбора из кучи зеленых листьев, что остались на огороде, одну половину отделил нам, а другую оставил своим свиньям.

- Ну и что? Листья-то ведь все-таки капустные были, - спокойно заметил больной. - О, сколько их там много было... Да еще и кукурузы дал.

- Это прелой-то, какую даже и свиньи есть не хотели?!

- Э, любезный, хорошую-то кукурузу и колхозники не получают. А мы с тобой в колхоз идти работать не хотим... Чья бы корова мычала, а наша молчала...

Однажды, увидев пришедших с берега озера братьев, пчеловод сказал им:

- Разве вы не понимаете, что рубите сук, на котором сами сидите, спиливая дубы на берегу озера в угоду этому наглецу? Неужели вы не видели на многих стволах таблички с надписью: "За самовольную порубку и повреждение зеленого насаждения - под суд!"? Вы думаете, что это вас не касается? Леспромхоз строит мосты из бука сроком на два года. По истечении этого времени их строят заново, затрачивая огромные средства. Но ведь можно было бы делать их из дуба с гарантией на десять лет. Однако этого никто не позволит!

Если об этой порубке узнает лесничий, то, будьте уверены, он сразу позвонит в министерство лесного хозяйства Абхазии. Оттуда немедленно пришлют на берег озера ревизионную комиссию, которая, обнаружив пни, составит акт о незаконной порубке ценного леса. Потом дело передадут в судебные органы, и начнется следствие. Разумеется, сначала привлекут к ответственности того, кто построил без разрешения лесничества жилой дом с дубовой изгородью. А когда приведут на допрос темнолицего, он, без сомнения, укажет на вас. Сам-то он не спилил ни единого дерева. Совершенно ясно, что построить все это в такой короткий срок одному человеку не по плечу. В конце концов, выяснится: строили монахи-пустынники. Затем придут к нам и увидят еще одну самовольную порубку, в которой повинны я и брат, живущий в дупле... И что тогда будет?! Чем все это окончится?! Вы догадываетесь?! Один из вновь пришедших ответил:

- А мы убежим отсюда, да и делу конец, а вы останетесь тут со своими пасеками.

- Вот оно как!.. - огорчился пустынник. - Стало быть вы кашу заварили, а мы с братом должны будем расхлебывать за вас?!

Некоторые из этих новых братьев на первых порах ревностно подвизались, но потом, отведав горестей пустынного жития, не выдержали и ушли в мир. А после разговора о самовольной рубке леса многие из тех, кто спиливал дубы, в том числе и иеродиакон, тотчас покинули пустынь.

Брат, живущий в дупле, узнав о порубке дубов, был крайне напуган этим сообщением. В тот же день, якобы для того, чтобы навестить старца Онисифора, он быстро собрался и ушел в Георгиевку. Перед уходом попросил братьев со второй поляны слегка протапливать печь, чтобы не отсырело продовольствие. Один из братьев, выполняя наказ, через пять суток после его ухода растопил печь, с избытком подбросил в нее дров и ушел. Она сильно разгорелась, пламя стало выбрасываться через топку наружу. Загорелась высохшая кора на поверхности липы, затем огонь перекинулся внутрь дупла, и все оно выгорело. От прекрасного дерева с огромной зеленой кроной остался лишь обгорелый остов с голыми сучьями.

В конце лета, после окончания медосбора, две другие колхозные пасеки сдали мед в кладовую колхоза, а третья пасека, которую темнолицый перенес на берег озера, не только не сдала мед, но даже сама себя не обеспечила его запасом на предстоящую зиму. На совещании правления было вынесено решение: пасеку передать в ведение другого пчеловода, а прежнего направить на общие работы. Поскольку берег озера был абсолютно непригоден для медосбора, колхозники перевезли все ульи на другое место. С таким трудом выстроенный братьями дом и частокол остались теперь никому не нужными.

ГЛАВА 38

Болезнь старца Исаакия -- Любящее сердце -- "Я вижу, ты очень брезгливый" -- "Блаженненький" -- Каверны зарубцевались

В начале осени отца Исаакия расшиб паралич. Повредилась вся левая часть тела. Левый глаз покраснел от внутреннего кровоизлияния. Видя беспомощность старца, пчеловод сделал ему костыль, с помощью которого он смог передвигаться. После апоплексического удара пустынник уже не мог обойтись без помощника.

Все понимали: такая же участь, по попущению Божию, может постигнуть любого из них. Каждый знал, что Священное Писание учит: Какою мерою мерите, такою и вам будут мерить (Мф.7,,9). Но никто не осмелился предложить старцу свою помощь, понимая, что этот крест превышает силы любого жителя пустыни. И только один больной брат, истинный раб Божий, человек любвеобильнейшего сердца, решился взять этот крест на себя. Он прежде всего перевел отца Исаакия из его тесной келейки в церковь, устроил там широкую лежанку, положил на нее разное тряпье и сделал постель с изголовьем. А для себя притащил из леса два толстых чурбака и затем принес каштановую доску-пластину, шириной чуть больше двадцати сантиметров, с острым сучком, и положил ее на чурбаки таким образом, чтобы сук этот будил его ночью для ухода за старцем. Вечером, закончив молитвенное, он ложился спать на эту узкую с сучком доску в одежде, не разуваясь. Какой-то брат однажды принес ему из города огромные лыжные ботинки с выгнутыми вверх носками, и он никогда не снимал их. Так проходили дни, недели, месяцы. Отец Исаакий в последнее время начал часто и много отхаркиваться. Больной подыскал большую жестяную баночку из-под консервов и подставлял ее старцу днем и ночью. Помогал сходить по нужде, умывал ему лицо, простирывал одежду и нательное белье, варил пищу, пек хлеб. Когда не удавалось испечь хлеб, размачивал старцу сухари.

Отец Исаакий уже потерял все зубы. Как-то раз, разжевывая деснами пищу, он ощутил, что сухарь недостаточно размок. Вынул его изо рта и держал в руке, не зная, куда положить. Больной взял сухарь и положил на стол. Через минуту - то же явление. После обеда на столе оказалась целая горсть неразмокших сухарей. Старец указал на них пальцем, думая что брат выбросит их птичкам. Но больной сгреб сухари со стола себе в ладонь и съел. Отец Исаакий удивленно посмотрел на него, ничего не сказав.

Однажды пчеловод зашел в церковку, когда страдальцы обедали. Больной брат упросил пустынника разделить с ними трапезу.

Во время обеда старец кашлянул и захотел сплюнуть. Больной быстро поднял с пола баночку-плевательницу и подставил отцу Исаакию. Тот сплюнул. После этого брат поставил ее рядом со старческой миской.

- Зачем же ты эту банку поставил на стол? - спросил пчеловод.

- Да чтобы батюшке удобнее плевать было, - ответил больной...

Обратив внимание на исказившееся лицо пчеловода, он спокойно, без раздражительности, заметил:

- Я вижу, ты очень брезгливый.

Пчеловод, не доев похлебку, поспешно вышел из церкви.

После ухода из пустыни некоторых братьев появились трудности в доставке провианта с берега озера. И тогда, по

необходимости, больной брат, помимо ухода за старцем, стал ходить к приозерным монахиням за продовольствием.

Удивительно, что отец Исаакий не испытывал к своему благодетелю особой благодарности. Он даже не знал, как его зовут, и за глаза называл по-своему: "блаженненький". А простодушный пустынник ничуть не обижался... Надо заметить, что старец не знал по имени и других насельников второй поляны, за исключением одного лишь о.Илариона.

А больной брат впоследствии без всякого лечения исцелился в почти невыносимых условиях пустыни от своей долголетней болезни: обе каверны в легких зарубцевались. Над ним сбылось изречение святых Отцов: "Кто себя не жалеет -того Бог жалеет..."

ГЛАВА 39

"Я когда-нибудь выпью его кровь" -- Брат не испугался -- Звероподобный дикарь -- Страждущий Иларион -- Дом сгорел

Закончив работу на пасеке и приготовив ульи к зимовке, пчеловод, как и в минувшую осень, тем же путем и тем же способом, выносил мед на берег озера и переправлял к автодороге. Больной брат иногда ночами помогал ему, хотя пчеловод и отказывался от его помощи, зная, что он делает это в ущерб своему здоровью.

Ленивец, узнав об этом, сказал больному:

- Не помогай пчеловоду. Охотник когда-нибудь выследит его и убьет. Вместе с ним пострадаешь и ты. Однажды, встретив меня, бандит воскликнул: 'Твой товарищ -мой враг!" Потом опустился на колени, поцеловал землю и добавил: "Клянусь!., рано или поздно я выпью его кровь!

Но больной не испугался...

Осенью этот служитель диавола заявился с винтовкой за плечами на вторую поляну. Сообщил, что уходит из колхоза и хочет поселиться на каштановой горе, недалеко от монахов, а затем "попросил" построить ему небольшой домик. Разбойник, несомненно, действовал по бесовскому внушению! Демоны постоянно, любыми способами стремились оторвать братьев от молитвы.

Пошли трое: Иларион, ленивец и послушник, но не по чувству евангельского долга, а только из страха. Распиливали каштановые чурбаны на доски и пластины для крыши и стен. Работа продолжалась всю осень. Два брата каждый вечер спускались на ночлег с каштановой горы на первую поляну, а утром возвращались на стройку. Иларион же, старый человек с огромной грыжей, которая мешала ему ходить, ночевал в охотничьем балагане, на горе. Он жил в скотских условиях. Из-за холода нельзя было ни раздеться, ни разуться. Спал возле костра. Причем ночью приходилось неоднократно разжигать костер заново, так как щепки горели очень плохо. Чтобы быстрее закончить эту стройку, Иларион поневоле работал больше всех, даже в воскресные и прочие праздничные дни. Но вот выпал первый и довольно глубокий снег. Стройка приостановилась.

Однажды бандит решил переночевать в недостроенном доме. Наносил в помещение мелких щепок и в том месте, где не был еще настлан пол, разжег костер. Утром ушел в селение, спрятав под полом свою винтовку вместе с патронами. Днем ветер раздул еще не затухшие угольки. От них вспыхнули высохшие за ночь щепки, возник пожар, и от недостроенного дома осталось лишь одно пепелище. Вместе с домом сгорела и винтовка.

Не видя конца кабальной работе, послушник собрал свои вещи и, как только растаял первый выпавший снег, ушел из пустыни. Позднее он смог устроиться в монастырь на Марухском перевале.

ГЛАВА 40

КГБ узнает о второй поляне -- Арест братьев -- "Как зашел сюда, так и выходи" -- Пчеловод вернулся -- Старец остается один -- Грабители -- Убийство отшельника -- "Всади в него пулю, и довольно!"

Весной в Сухуми съехались из всех уголков России ветераны Отечественной войны - участники кровопролитных боев на Марухском перевале. Они обратились к правительству с просьбой, выделить средства для установки обелиска на вершине перевала в память о погибших воинах. Просьбу удовлетворили, и в том же году началось строительство. До поздней осени с городского аэродрома на Марухский перевал несколько раз в день летал вертолет, доставляя строительные материалы: мраморную крошку, цемент, песок и прочее. Случилось так, что его трасса проходила как раз над второй поляной.

Со временем летчики обратили внимание на подозрительные огороды и маленькие домики, расположенные далеко от селений и не связанные с ними дорогами. Сообщили в КГБ. Прилетел маленький самолет-кукурузник, покружился над второй поляной и улетел к озеру. Пчеловод тотчас пришел к братьям и сказал, что с самолета производили фотосъемку и поэтому надо ждать незваных гостей. Сам он в ту же ночь ушел в город.

Через два-три дня на вторую поляну заявилась экспедиционная группа в сопровождении охотника-бандита. Арестовали Илариона, ленивца и двух других братьев. Милиционеры стали прочесывать кустарник вокруг поляны, а старший заглянул во все кельи, затем поднялся по тропе к церкви и увидел в ней беспомощного отца Исаакия.

Старец еле поднялся с лежанки и, опираясь на костыль, вышел наружу. Блюститель порядка, глядя на отца Исаакия, удивленно спросил:

- Как зашел ты сюда?

- Зашел, когда имел силу, а теперь вот не знаю, как быть, - ответил отшельник.

После недолгого осмотра местности экспедиционная группа отправилась в обратный путь, захватив с собой всех жителей второй поляны, за исключением старца.

- А как же я здесь буду один? - спросил пустынник жалобным голосом.

- Как зашел сюда, так и выходи, - бросил старший, махнув на него рукой...

Милиционеры спустились в широкую приозерную долину. Старший расстегнул пиджак (на груди у него находился маленький радиопередатчик) и стал передавать позывные. Через двадцать-тридцать минут на песчаной площадке приземлился вертолет, взял всех на борт и улетел в Сухуми. Остался лишь бандит-проводник.

Через два-три дня, ночью, пчеловод пришел на вторую поляну и, проходя мимо кельи отца Илариона, обратил внимание на распахнутую дверь. Посветив фонариком, заглянул внутрь: там никого не было. Поднялся к церкви, подошел к двери и потянул за ручку: она была на крючке. Окликнул отца Исаакия. Старец не отозвался. Подождав, окликнул громче и услышал, как он шевельнулся на своей лежанке. Окликнул в третий раз: "Отец Исаакий, не пугайся, это я..." Назвал свое имя. Старец откинул крючок и открыл дверь.

- Что случилось, отче? - спросил брат, войдя в церковь.

- Были милиционеры и увели всех братьев. Остался я один. А блаженненький тоже куда-то ушел и не возвращается, - ответил о.Исаакий.

После воздушной разведки пчеловод все время ожидал незваных гостей. Сообщение старца его не удивило. Арест братьев не вызывал у него теперь особой тревоги, так как он уже знал, что после проверки документов их должны были отпустить. Брата беспокоила назойливая мысль о лесничем, который мог поднять тревогу, заметив самовольную порубку дубов. Из-за этого пчеловод находился в великом душевном смятении. Несколько дней, занимаясь переноской меда, он, в меру своих сил, помогал отцу Исаакию, а перед уходом на берег озера нарубил ему мелких дров, натесал тонких сухих щепочек и наносил из источника воды.

Старец со дня на день ожидал больного брата, но тот почему-то не возвращался. Необъяснимая загадка! Больной в течение года никогда не оставлял старца без присмотра и вдруг, за день до прихода милиции, никому ничего не говоря, собрался и ушел в Амткелы...

После ареста монахов коварный бандит немедленно отправился в соседнее селение и нашел там своих четырех друзей -таких же разбойников, как и он. Негодяй показал им тропу на вторую поляну, а сам поспешно ушел, чтобы в случае огласки быть в стороне. Он надеялся, что и без соучастия в грабеже друзья поделятся с ним приобретенной добычей.

Грабители обыскали все братские кельи, но, к своему великому сожалению, не нашли никаких материальных ценностей. Наконец, они зашли в церковку, увидели немощного старца, одиноко сидящего на своей лежанке, и потребовали, чтобы он немедленно сказал, где хранятся церковные деньги, думая, видимо, что если есть церковь, то в ней непременно должна быть и казна.

Отец Исаакий, увидев вооруженных бандитов с волчьими глазами, онемел от страха и не мог выговорить ни слова. Один из грабителей, сняв со стены висевшее на гвозде длинное полотенце, обмотал им шею старца и стал его душить. Затем, ослабив узел, с неистовым криком и сквернословием, продолжал выпытывать, где находится тайник. Пустынник молчал, глядя на него преисполненными ужаса очами. Бандит вновь начал с ожесточением затягивать узел на шее. Через минуту или полторы мучитель, видя предсмертное состояние старца, немного ослабил петлю и снова с бешенством заорал на безмолвного страдальца. Тогда другой, стоявший поодаль, схватил лежавший возле печки топор, размахнулся и обухом ударил отца Исаакия по голове, раздробив череп. Отшельник свалился на пол. После убийства изверги проткнули ему глаза, веря, что в глазах убитого запечатлевается облик убийцы. Бандиты выволокли из церкви тело, подтащили к краю скалы и бросили вниз, к подножию горы. Потом они побродили в кустарнике и, не обнаружив никакой добычи, возвратились в селение. На обратном пути один из них наткнулся на еле заметную тропиночку, и вся банда двинулась по ней вдоль косогора... Тропа привела их к сгоревшему дуплу, но от него уходила куда-то в заросли.

Брат, бывший житель дупла, после того, как сгорело его сказочное жилище, отошел примерно на пятьсот-шестьсот метров по склону отрога, нашел небольшую площадку и вырубил там густо разросшийся кустарник. Построив келью, перенес туда свою пасеку и стал подвизаться.

Грабители подошли к его келье и открыли дверь. Брат был внутри.

- Деньги есть? - спросил главарь.

- Всего три рубля, - ответил пустынник.

- Врешь! - с гнусным сквернословием возразил грабитель. - Раз есть пчелы, то должны быть и деньги.

- Мед у меня есть. Если желаете, то забирайте его хоть весь. А денег, кроме трех рублей, нет...

- Да чего тут с ним канителиться, - сказал один из бандитов, - всади в него пулю, и довольно.

Главарь снял с плеча карабин и, прицелившись, выстрелил мимо головы брата. При выстреле вылетело стекло из окна кельи.

- Ну, отдашь деньги подобру-поздорову или нет? А то застрелим и сбросим со скалы так же, как сбросили вашего дурного старика! - угрожали изверги.

- Да нет у меня больше трех рублей, - продолжал настаивать брат.

- А на что покупаешь продовольствие и за счет чего существуешь?

-Да у нас тут три огорода. И на них вырастает все, что нужно нам для питания, так же как и у вас в селении. Проверь: вон в ящике запас моего продовольствия - и убедишься. Покупать нам приходится только соль да растительное масло. Ну, соль стоит недорого, а растительным маслом чаще всего нас снабжает городская церковь бесплатно...

Видя смертельно бледное лицо брата, бандиты поверили. Взяли лежавшее на топчане суконное одеяло и ушли.

Брат вышел наружу и увидел на стоящем поблизости каштане свежую отметину. Оказывается, пуля пробила стенку кельи, отколола от каштана довольно широкую пластину, а затем очень глубоко вошла в рядом стоящий бук.

ГЛАВА 41

Арестованных освободили -- Следы зверской расправы -- Нетленное тело -- Тайное становится явном -- Заявление в милицию -- Снова в камере -- "Никаких компромиссов" -- в горы со следователем -- И опять спецприемник

Вертолет с арестованными братьями приземлился на городском аэродроме. Подъехал грузовик спецслужбы с огромной будкой и увез пустынников в управление милиции. После предварительного допроса Илариона и одного из вновь пришедших сразу освободили, так как они имели сухумскую прописку. Причем строго-настрого предупредили, чтобы жили в городе по месту прописки. Пустынники остались в Сухуми и в горы уже не вернулись.

Ленивца и второго новоначального пустынника водворили в камеру, но вскоре тоже освободили по той же причине. У ленивого был сухумский паспорт, но только без прописки, а у второго - постоянная киевская прописка.

После освобождения эти двое сразу же, вечерним автобусом, уехали в ближайшее к озеру селение и, переночевав, рано утром ушли в свою пустыньку.

Придя на вторую поляну, они тотчас направились к церкви. Увидев в ней следы зверской расправы с отцом Исаакием, стали искать его тело по кустарникам во всех направлениях. Подошли к скальному обрыву и увидели убитого внизу. Чтобы спуститься к телу отца Исаакия, пришлось совершить далекий круговой обход.

Старец лежал на спине. Череп у него был полностью размозжен до самой переносицы. Была почти середина осени, но погода стояла необыкновенно жаркая, как летом. Однако на теле не было никаких признаков разложения. Оно не издавало ни малейшего запаха. Ни одна муха не кружилась над ним. Братья решили сходить за живущим неподалеку от дупла пустынником, чтобы втроем вынести убитого старца на поляну.

Бывший житель дупла обнаружил тело на другой день после прихода бандитов, но вынести его в одиночку у него не хватило сил. Он собирался найти в кустарнике какую-нибудь крохотную площадку с мягким грунтом, выкопать небольшую могилку и положить туда убиенного отшельника без гроба. Пустынник срубил каштановое дерево, наколол из него досок и сделал носилки для переноски тела...

Пришедшие братья вывели его из затруднительного положения. Возвратившись к подножию скалы, они втроем положили отца Исаакия на носилки, привязали крепко-накрепко веревками и поволокли поверх зарослей, пригибая их ногами к земле. Наконец, уже вечером, крайне усталые, пришли на вторую поляну. Быстро выкопали могилу и положили на дно доски. Уложили на них покойника, обложили досками и засыпали землей. Крест поставили позднее. С момента кончины до погребения прошло более четырех суток, но на теле так и не появилось никаких признаков тления. Постепенно о насильственной смерти отца Исаакия стали забывать...

Однажды некий монах-отшельник, живший высоко в горах, вдали от озера, после праздника Покрова Божией Матери возвращался на автобусе из города в свою пустынь. Дорогой что-то случилось с мотором, автобус надолго остановился. Путник прибыл в селение уже поздней ночью и среди непроглядной тьмы двинулся к озеру. Не имея электрического фонарика, он сбился с пути и стал блуждать по селу, раскинувшемуся на холмах так широко, что между домами было более двухсот метров. Наконец, наткнулся на какую-то изгородь. Держась за нее рукой, подошел к калитке и окликнул хозяина. За изгородью залаяла собака. В доме зажгли лампу. Через несколько минут подошла хозяйка. Монах рассказал ей о своем положении. Тогда она отворила дверь, впустила его во двор и провела в дом. Хозяин лежал на койке мертвецки пьяный. Когда гость разговаривал с хозяйкой, он проснулся, поднялся с постели и, шатаясь из стороны в сторону, подошел к столу. Видя незнакомого человека и догадавшись по его виду, что это монах, он стал знакомиться с ним, и знакомство это затянулось далеко за полночь. Хозяйка, не дождавшись конца разговора, легла спать.

Хозяином дома оказался тот самый темнолицый охотник-бандит. В откровенной беседе, длившейся около двух часов, он поведал гостю о зверском убийстве отца Исаакия со всеми подробностями.

Воистину нет ничего сокровенного, что не открылось бы и тайного, что не было бы узнано (Мф. 10,26).

Приозерные монахини сообщили пчеловоду об убийстве отца о.Исаакия. Пустынник сразу же догадался, что в этом преступлении непременно замешан темнолицый бандит, потому что из всех жителей ближайшего села тропу на вторую поляну знал лишь он один. Брат решил обратиться в милицию...

Войдя в кабинет начальника, сказал ему:

- В десяти километрах от Амткельского озера, вверх по течению впадающей в него речки, бандиты зверски убили старого человека по имени Исаакий. Тело его уже похоронили. Но нужно произвести эксгумацию для судебно-медицинской экспертизы.

- Да вас всех там надо было бы перебить до единого! -ответил начальник, пристально глядя на пчеловода и догадываясь, что перед ним отшельник.

- Благодарю за ваше пожелание, товарищ начальник, блюститель порядка, - ответил брат.

Несколько сконфузившись, начальник спросил:

- Почему вы там живете?

- У меня там пасека. А сейчас ее пытается присвоить один охотник, житель ближайшего села. Он постоянно выслеживает меня, чтобы убить. Этот бандит, я уверен, принимал участие и в убийстве отца Исаакия. Под скалой я спрятал мед, закупоренный в бочках, и не могу его вынести из-за этого изверга!

- Напиши об этом заявление, - сказал начальник, подавая брату лист бумаги.

Пчеловод взял бумагу и начал писать. В это время в кабинет зашел иностранец и, обратясь к начальнику сказал:

-Камрад, дружба...

Затем показал ему срезанный ремень от висевшего когда-то на нем фотоаппарата. Начальник догадался, в чем дело, и спросил немца:

- В каком месте города у тебя срезали аппарат? Немец плохо знал город и еще хуже говорил по-русски, но все-таки удалось выяснить, что это случилось в районе Красного моста. После этого начальник пообещал:

- Приходи вечером. Фотоаппарат твой будет здесь. Немец поклонился и вышел из кабинета.

Брат написал заявление и положил на стол. Начальник попросил его предъявить паспорт. Пчеловод вытащил из кармана документ и вручил ему. Тот раскрыл паспорт, посмотрел, пожал плечами и, ничего не сказав, положил вместе с заявлением в ящик своего письменного стола. Потом вызвал по телефону дежурного милиционера. Когда тот вошел в кабинет, он кивнул головой в сторону пчеловода и сказал:

- Пусть он пока временно побудет у тебя в дежурке. Милиционер увел брата в нижний этаж, где находилось дежурное отделение, и он просидел там пять часов, томимый недоумением. Вечером начальник вызвал его в кабинет и стал расспрашивать о могиле отца Исаакия. Потом сказал:

- Завтра на машине я направлю с тобой к Амткельско-му озеру двух милиционеров, и ты проведешь их на место захоронения.

Во время их разговора в кабинет зашел немец. Начальник выдвинул ящик письменного стола, достал фотоаппарат и, весело улыбаясь, подал ему:

- Пожал-ста, камрад, пожал-ста.

Тот взял аппарат, тоже рассмеялся, поблагодарил начальника и вышел из кабинета... Милиционер снова увел брата в дежурное отделение. Поздно вечером дежурный посоветовал:

- Если желаешь, я уведу тебя в камеру, и там будешь отдыхать. Начальник ничего мне про тебя не сказал.

Пришлось согласиться, ибо сидеть в дежурном отделении до утра без сна было бессмысленно, тем более что завтра утром предстояло далекое путешествие... Щелкнул замок. Пустынник лег на голые нары, надеясь хорошо выспаться. Но... прошел час, за ним другой, третий, а он все никак не мог уснуть. В сознании без конца вращалась странная история с немцем. Вспоминались изумленные глаза иностранца, увидевшего свой фотоаппарат у начальника милиции.

Прошла ночь. Брат проснулся поздно утром. Ему казалось, что с минуты на минуту придет машина и они поедут в горы. Но проходил час за часом, а о нем никто не вспоминал. Дежурный милиционер давно ушел домой, а сменивший его не знал даже, что в помещении для арестантов находится человек без санкции на арест. Пчеловод со вчерашнего дня ничего не ел, и никто не интересовался, жив ли он?

Наконец, перед вечером решил постучать. Пришел дежурный и, открыв дверь камеры, с изумлением посмотрел на него. Брат дал ему денег и попросил послать кого-нибудь за буханкой хлеба. Через полчаса дежурный принес хлеб и ведро с водой.

Но вот наступила вторая ночь. Прошли вторые сутки, третьи, четвертые... Стало понятно, что блюститель порядка устроил брату искусственную голодовку. Если бы при нем не оказалось денег, то он уморил бы его до смерти. И это при том, что даже самого злейшего преступника вовремя и нормально кормят, а если он вздумает вдруг объявить голодовку, вызывают медицинских работников и кормят насильно. В данном же случае получилось наоборот!..

Только на восьмые сутки, ночью, дежурный милиционер открыл дверь камеры и повел брата на второй этаж, в кабинет начальника милиции. Войдя туда, он увидел целое сборище милицейских работников - четырнадцать человек. Начальник обратился к нему с просьбой:

- Ты скажи, что тот человек сам нечаянно упал со скалы и разбился. Представь, сколько людей будет мучаться, отправившись в такую даль! А ты скажи, как тебя просят, и на этом прекратим расследование. Тебе же все равно. Что ты хлопочешь о нем? Он же тебе не родственник... А по поводу притеснения тебя охотником из-за пасеки будем вести конкретное расследование.

- Нет-нет, - ответил брат, - никаких компромиссов! Я добиваюсь полного расследования. Вам действительно все равно, но мне это далеко не все равно... Бандит, увидев, что убийство прошло безнаказанно, совершит новое преступление, и следующей жертвой буду я.

После недолгого разговора милиционер опять увел пустынника в камеру.

На следующий день, после полудня, дежурный вывел его на улицу. Там уже стояла грузовая машина, а рядом - два милиционера. Один из них велел брату подняться в кузов. Сами они сели в кабину, и машина помчалась в сторону Амткельского озера. Возле Моньжарского моста инспектор ГАИ остановил машину и, найдя в документах какую-то ошибку, велел шоферу возвращаться в город. Тогда один из милиционеров зашел на пост ГАИ и долго с кем-то говорил по телефону. Наконец, удалось договориться, и двинулись дальше. Вечером машина подъехала к зданию Азантского сельсовета. Милиционеры вылезли из кабины. Брат тоже спустился с кузова. Шофер развернулся и уехал обратно.

Пчеловод с недоумением взглянул на милиционеров: они были одеты по-городскому - в милицейские мундиры, на ногах штиблеты и брюки навыпуск. Один из них был следователь.

-А где же у вас резиновые сапоги с длинными голенищами? - спросил его брат.

- А для чего они? - удивился тот.

- Как для чего?! Нужно будет идти по воде десять километров. Мои сапоги спрятаны в кустарнике, на другой стороне озера. А у вас-то их нет!

Следователь растерянно посмотрел на брата, ничего не ответив.

- Молчи, потому что ты арестованный, - цыкнул на него другой.

Следователь посоветовал брату подыскать где-нибудь себе место для ночлега, а сами они зашли в сельсовет. Брат разместился в стоявшем поблизости табачном сарае, где находились на привязи колхозные коровы. Найдя в углу свободное местечко, он сел на какой-то чурбак и просидел на нем, согнувшись, всю ночь. Было уже по-осеннему холодно. Ночью пустынник часто вставал, подолгу разминался, чтобы согреться, и снова садился.

Утром, когда уже высоко поднялось солнце, он вышел из сарая и стал разыскивать своих конвоиров. Спросил о них у первого попавшегося человека. Он указал на стоявший невдалеке дом...

Брат постучал, но никто не отозвался. Приоткрыл дверь: милиционеры спокойно спали после ночной пьянки. Брат разбудил их и сказал:

- Ну, пойдемте...

- Нам сейчас председатель колхоза даст машину, и тогда поедем, - ответил следователь.

- Пойдемте, здесь ходьбы напрямую до берега озера всего лишь полтора часа.

- Нет, нет. Подождем автомашину.

- Молчи! Ты - арестованный! - вновь цыкнул на пчеловода второй.

Но все-таки они поднялись со своих коек и вышли на улицу к зданию сельсовета. Сели на какое-то бревно, лежавшее возле дороги, и, опустив болевшие с похмелья головы, стали ожидать обещанную им автомашину.

А на поле была страдная пора. Колхозники - от мала до велика - убирали кукурузу. Председатель без конца ездил на машине то в один конец, то в другой. И только вечером машина подъехала к сельсовету. Милиционеры сели в кабину, брат поднялся в кузов, и шофер помчался в далекий объезд, через селение Аблухвару, к озеру. Через час машина остановилась возле южного берега. Милиционеры вылезли из кабины и стали с интересом рассматривать противоположный берег озера. Брат подошел к воде и приготовил к плаванию примитивное устройство, которым пользовались жители прибрежного села. Оно состояло из двух сбитых вместе больших корыт. Пчеловод сел в него, взял в руки весло и пригласил спутников:

- Ну, садитесь, поплывем.

Следователь как будто решился и стал спускаться к этому "кораблю".

- Ой, ой! Что ты, что ты! Я плавать не умею. Если что случится, сразу же утону, - замахал руками второй. - Надо быть сумасшедшим, чтобы решиться плыть на этих ужасных корытах! Нет-нет! Поехали обратно...

- Ну, давай поплывем вдвоем, - стал уговаривать следователя пчеловод, - я дам тебе на другом берегу свои резиновые сапоги, а сам пойду по воде в кирзовых, и через два с половиной часа будем на месте.

Зная, что они весь день ничего не ели, брат решил подбодрить следователя, пообещав:

-Там и покушаем, и переночуем, а завтра возвратимся сюда.

Он был крайне заинтересован в том, чтобы доставить следователя на могилу отца Исаакия, где был бы составлен акт, подтверждающий достоверность написанного им заявления, но... Товарищ все же уговорил его вернуться обратно. Сели в ожидавшую их машину и, не останавливаясь возле здания сельсовета, поехали в селение Цебельду к автобусной остановке. Там, развернувшись, машина умчалась восвояси.

Следователь с братом остались одни, так как милиционер куда-то незаметно исчез. Через двадцать минут следователь остановил первую попавшуюся машину, и через три часа они были уже возле управления милиции. Брата бесцеремонно втолкнули в камеру, а утром увезли в спецприемник на длительный "отдых".

ГЛАВА 42

Вновь под парами -- В тюремном аду -- Спасительная встреча -- Взятка за свободу -- Вместо келий - груды пепла -- Смерть монахини Еликониды

Вновь пчеловод оказался в той же тесной камере, где уже побывал три года назад, и снова тот же ад: и людей, как сельдей в бочке, и тот же синий табачный дым, из-за которого нечем дышать. Свободных мест на нарах, как и в прошлый раз, не оказалось. Пришлось опять залезть под нары, где свободного пространства ровно столько, чтобы можно было улечься на боку. Зато дышать там было намного легче, потому что облако табачного дыма туда не опускалось.

Сердце брата стеснили тучи тяжелых дум. Что его ожидает? Теперь он попал в спецприемник вторично все с тем же просроченным паспортом.

На другой день его повели в спецчасть, сняли отпечатки пальцев, потом заполнили личное дело. Задавали те же вопросы, что и прежде, но брат ни полусловом не заикнулся, что он находится здесь вторично. После допроса увели в камеру. Однообразной вереницей потянулись дни ожидания. Люди, в этот раз находившиеся вместе с ним в камере, были точно такими же морально разложившимися, как и прежние. Точно также их язык непрестанно извергал отвратительное сквернословие. Преподобные Отцы советовали при общении с незнакомым человеком обращать внимание на темы его разговора и речь, ибо от избытка сердца глаголют уст (Мф. 12,34), по ним можно увидеть в человеке доминирующую страсть. Как и в прошлый раз он не встретил здесь ни одного человека, с которым можно было бы вступить в разговор, чтобы в беседе на время забыть этот ад.

Со временем дежурный надзиратель начал испытывать к брату какое-то особое доверие. Каждый день вызывал его в коридор, вручал два ведра и шел с ним в гражданскую столовую. Здесь ведра наполняли пищей для всех арестантов, и брат приносил их обратно в спецприемник. Направляясь однажды в столовую, отшельник повстречал на улице знакомую женщину, работавшую секретарем епархиального управления. Узнав его, она всплеснула руками от удивления и спросила:

- Как же вы там очутились? Брат ответил:

-Да вот очутился, сам того не ожидая.

Эта женщина была хорошо знакома с начальником спецприемника, потому что двери их квартир были на одной лестничной клетке друг против друга. Договорившись с ним, она устроила встречу в комнате ожидания при спецприемнике. Здесь она объяснила брату, что за взятку в триста рублей его согласны освободить из-под ареста и обменять старый паспорт на новый.

- Я попытаюсь попросить денег у архиерея, священников и состоятельных прихожан, чтобы собрать эту сумму.

-Ни у кого ничего не просите. Если имеете усердие, то сходите к матушке Галине-жене священника, у нее находятся на хранении мои деньги в сумме пятисот рублей, возьмите нужное количество и отдайте им,.- ответил ей брат-пчеловод.

Утром следующего дня его вызвали в спецчасть, вручили маршрутку, как будто для проезда в город Загорск, и выпустили из спецприемника, сказав, что через полмесяца он должен возвратиться с фотографиями для получения нового паспорта.

Очутившись на свободе, брат на другой же день вечером уехал автобусом в Амткелы и знакомым путем, освещая путь фонариком, подошел к озеру. На месте келий приозерных монахинь он с ужасом увидел груды золы и недогоревшие головешки. Это было для него полной неожиданностью. Сгоревшие на довольно большом расстоянии друг от друга кельи свидетельствовали о чьем-то злом умысле.

Брат спустился извилистой тропинкой по скалистому склону к берегу, отыскал в зарослях рододендрона спрятанные им когда-то резиновые сапоги с длинными голенищами и, обув их, пошел по берегам речушки к своей пус-тыньке. Глухой ночью он добрался, наконец, до второй поляны. На окраине огорода, над могилой отца Исаакия, стоял неумело сделанный низкий крест. Постояв возле него несколько минут, он пропел кондак: "Со святыми упокой...", затем икос: "Сам Един еси бессмертный..." и пошел осматривать кельи с надеждой, что обнаружит кого-нибудь из братьев. В крайней он наткнулся на единственного жильца и от него узнал, что темнолицый охотник искал мед, который, как ему сказали в милиции, будто бы спрятан где-то здесь под скалой. Брат-пчеловод изумился, услышав это сообщение, потому что про мед он говорил с глазу на глаз только начальнику милиции у него в кабинете.

Меда, конечно, охотник не обнаружил, но в зарослях рододендрона нашел пасеку брата-пчеловода и с помощью родственников перенес ее на первую поляну, прихватив и другую пасеку, принадлежавшую брату, жившему ранее в дупле. Таким образом обе пасеки стали его собственностью. Впоследствии, уже зимой, все эти ульи полностью разорил бродячий медведь.

Почти одновременно с появлением в горах темнолицего к приозерным монахиням пришли четыре грабителя, разграбили все их пожитки и, связав во вьюки, увезли на двух лошадях. Мало того, изнасиловали монахиню Еликониду, старушку восьмидесяти двух лет, и престарелую схимонахиню Серафиму. Монахини помоложе (их насчитывалось в то время тринадцать человек, включая и тех, что жили возле Анниной могилы, и поселившихся со временем ниже по косогору, и одиноко подвизавшуюся схимонахиню 3.) каким-то чудом успели разбежаться. А затем, уже в ночное время, они все вместе ушли пешком в город. Старушка Еликонида после перенесенного издевательства, еле добравшись до автодороги, тоже уехала в город, где хотела обратиться за медицинской помощью в поликлинику, но в регистратуре отказались завести карточку, когда узнали, что она не имеет паспорта. Махнув рукой, старушка сказала: "Спаси их, Господи, видно, терпеть все надо нам, грешным" - и ушла из поликлиники. Через две недели она тихо умерла в.доме одной приютившей ее женщины.

Лесник, узнав, что кельи опустели, зажег их и спалил дотла. Так исчезло с лица земли убогое монашеское поселение, существовавшее здесь долгое время. Все это место заросло сорной травой в рост человека, среди которой одиноко возвышались массивные кресты на могилах иеродиакона Антония и схимонаха Фалалея.

ГЛАВА 43

Новый паспорт -- Помощь из Троице-Сергиевой Лавры -- "Записной" стол в Почаевской Лавре -- Временная прописка -- Страхования схимонахини 3. -- "Кто твои родители?" -- Чудесный рассказ схимницы

Через две недели брат-пчеловод пришел в спецприемник с фотографиями для паспорта. Дежурный надзиратель пошел вместе с ним в паспортный стол, где ему выдали новый паспорт. Но теперь возникла новая проблема - с пропиской. По слухам, за прописку в курортном городе нужно было дать взятку в тысячу рублей. А где же взять такие деньги?

Однажды, после окончания церковной службы, к нему подошла его освободительница - секретарша епархиального управления и поинтересовалась, как обстоят у него дела с паспортом. Брат рассказал все, что сумел узнать, в том числе и о взятке за прописку. Этот разговор случайно услышала знакомая певица из архиерейского хора. Подойдя к пустыннику, она спросила:

- За что же вас столько дней держали под арестом?

Брат поведал ей о всех своих приключениях и, заканчивая повествование, сказал, что после получения паспорта остался "яко наг, яко благ", почти не имея средств на существование.

- Пасеку мою ограбили одни бандиты, а деньги, вырученные за мед, отняли другие, но уже в милицейских мундирах...

Выслушав его, певица посоветовала брату обратиться за помощью в Троице-Сергиеву Лавру. Эта спасительная идея ему самому почему-то не пришла в голову.

Зиму брат-пчеловод прожил в городе, устроившись в соборе на должность певца малого хора с окладом сорок рублей в месяц, а в мае уехал в Загорск. В Лавре ему посоветовали обратиться к казначею. Отшельник рассказал ему о своем положении и показал непрописанный паспорт. Казначей ушел и вернулся с запечатанным почтовым конвертом, в котором лежало пятьсот рублей. Передав их брату, он посоветовал ему съездить еще в Почаевскую Лавру.

В Почаеве пустынник случайно встретил монаха, когда-то жившего у них на второй поляне за Амткельским озером. Сейчас он был уже в числе Лаврской братии. Тот повел брата к секретарю канцелярии, одновременно исполняющему должность казначея, и рассказал ему о нужде брата-пустынножителя. Секретарь, выслушав его, вынул из ящика письменного стола пачку денег и вручил их пустыннику. В пачке оказалось ровно пятьсот рублей. После этого знакомый монах повел его к казначею "записного стола".

Приезжающие со всех концов страны богомольцы, купив просфоры, завязывают их обычно в свои просфорные мешочки, куда кладут вместе с поминальными записками свои пожертвования - пять, десять или пятнадцать рублей. Мешочки посылают в алтарь, где священники вынимают из них частички за тех, о ком вложена записка. После окончания проскомидии вынутые просфоры возвращаются паломникам, а деньги поступают в "записной" стол в распоряжение казначея "записного" стола и он раздает их щедрой рукой по своему усмотрению нуждающимся рабам Божиим. Сопровождавший брата монах привел его к казначею и рассказал ему о бедственном положении брата-пустынножителя. Тот вынул из ящика своего стола триста рублей и сказал:

- Приезжай сюда, если будет нужда, и пока я буду казначеем записного стола, из этих пожертвований всегда помогу тебе.

Вернувшись в Сухуми, пустынник пытался найти дом, куда он мог бы прописаться, но, увы... его поиски оказались тщетными. Все русские люди, прихожане храма, имели дома с ограниченной жилплощадью. Они были согласны прописать к себе брата, но милиция принципиально отказывала, мотивируя тем, что Сухуми является курортным городом с лимитированной пропиской. По какой-то случайности одна прихожанка, узнав о злоключениях пустынника, нашла его в храме и сообщила, что ее сосед - русский человек, участник войны, Герой Советского Союза, имеет свободную жилплощадь и притом умеет ладить с милицией.

- Думаю, что он пропишет вас, - сказала она, - но только это, к сожалению, не наш человек, он неверующий.

Брат подумал, что и среди неверующих есть добрые люди, а потому решил попытаться поговорить с фронтовиком. Женщина привела брата к нему в дом, но при взгляде на ветерана у пустынника дрогнуло сердце, потому что опухшее лицо и трясущиеся руки свидетельствовали о том, что человек этот - хронический алкоголик. Но все же обстоятельства заставляли вступить с ним в переговоры. Герой заверил брата, что сможет прописать его за тысячу рублей, которые необходимы для закулисной сделки в паспортном столе. С болью в сердце брат отдал ему тысячу рублей и паспорт. Через неделю он пришел к ветерану и действительно получил свой паспорт, но, увы... только с временной пропиской на один год. Брат с недоумением указал на это, но фронтовик уверенно объяснил, что все новые паспорта первоначально приписываются только на один год. И лишь по истечении этого срока прописывают постоянно.

Правда это была или обман, разобраться в том было уже невозможно. Несколько успокоившись, брат положил паспорт в карман и вышел из дома. Только теперь он почувствовал, как тяжесть, давившая его душу столько лет, словно гора свалилась с плеч. Наконец, исчез постоянный страх, что его в любой момент могут арестовать и осудить за нарушение паспортного режима. Но теперь появилась тоска по былому уединению. В последнее время, живя в своей пустыньке, брат уже приобрел было продолжительные состояния умного безмолвия. Эти состояния чистой молитвы оставались уже почти неизменными как при внешней, гласной молитве, так и при умственной, внутренней. В эти периоды молитва не прерывалась проникновением в сердце посторонних помыслов, даже самых тончайших. Но за время пребывания в городе, со всеми его волнениями, у него совсем остановилось умное делание по "рассуждению помыслов", прекратилась и непрестанная молитва, ради которой он, когда-то покинув город, ушел в далекую Амткельскую пустынь, где трудился над ее созиданием дни и ночи. Для возобновления утраченного нужно было искать уединения, а обрести его можно было только где-то далеко в горах. Но в какой стороне и в каком краю начать эти поиски?

В один из двунадесятых праздников, находясь на верхних хорах, брат увидел сверху бывшую приозерную пустынножительницу схимонахиню 3. После службы, отыскав ее среди прихожан, он вышел с ней в притвор. Там она рассказала брату о том, как полгода тому назад построила себе келейку на горном уступе и уединилась. Однажды утром, случайно взглянув вниз, она увидела, что недалеко от подножия скалы лежит человек. Осторожно спустившись в обход к тому месту, увидела, что незнакомец разбился, сорвавшись со скалы. Монахиня приехала в город, разыскала одну знакомую, и они утром, захватив с собой матрацовку, уехали к Ахалшенской развилке. С великим трудом женщины затолкали тело незнакомца в принесенную ими матрацовку и волоком подтащили к небольшому углублению возле подножия скалы. Затем уложили в него тело и завалили грудой камней.

После похорон женщина уехала восвояси, а схимонахиня 3. осталась в келейке. При наступлении ночи ее объял какой-то неизъяснимый панический страх: ей стало слышаться, будто кто-то всю ночь ходит по скальному уступу ее келейки. Едва дождавшись утра, она сложила свои вещи в рюкзак и ушла оттуда и уже более трех месяцев скитается в городе по чужим квартирам.

Услышав об удобном и уединенном месте, брат попросил показать, где находится келейка, и монахиня охотно согласилась провести его туда. Утром они встретились на автостанции и в ожидании автобуса сели на скамью. После нескольких минут молчания брат спросил, продолжается ли у нее в сердце самодействующая Иисусова молитва. Она ответила:

- Да, действует, так же как когда-то, возле Амткельского озера, и ночью, во время сна, и днем. Только нет теперь тех отрадных состояний духовной любви, какие чувствовала я, живя в своей убогой келейке на отроге хребта. С необыкновенной силой я осознавала себя тогда невестой Христовой, и слова, что упоминаются в тропаре: "Тебе женише мой люблю и Тебе ищущи страдальчествую", я опытно восчувствовала вместе с невыразимой словом духовной радостью невесты Христовой. В те незабвенные часы полуночных молитвенных бдений во время наития Благодати я не помнила ни себя, ни течения времени...

Брат был крайне удивлен тем, что город не оказывал на ее духовное состояние своего разрушительного воздействия, в ее сердце продолжалось невозмутимое денно-нощное благодатное бодрствование. Брату захотелось понять причину, по которой Господь удостоил ее этого духовного состояния, почти граничащего с тем пределом, при котором духовный человек пребывает среди мира, как в пустыне. Полагая, что у подобной подвижницы, по примеру многих святых Отцов, должны быть высокоблагочестивые родители, брат попросил рассказать о них.

- Мама у меня - неверующая, а отца своего я вообще не знаю, потому что я у мамы незаконнорожденная.

Пораженный таким ответом, брат спросил:

- А как же ты тогда уверовала, как стала членом Церкви и, наконец, как сделалась схимонахиней? Кто сообщил тебе об Амткельской пустыни и как ты пришла туда? Расскажи-ка мне, матушка, ради славы Божией, всю свою жизнь. Мне это очень и очень интересно.

В это время подъехал автобус. Пассажиров в нем было мало, все они сидели впереди, поэтому пустынники свободно расположились на последнем сиденье. Как только автобус отошел от станции, схимница начала свой рассказ.

ГЛАВА 44

"Давай зайдем в церковь" • Дивное пение •Надмирность • Бегом к храму • Литургия •Несостоявшаяся исповедь • Крещение

"После окончания средней школы я поступила на работу в торговую сеть, но меня вскоре откомандировали в город на курсы работников прилавка. Учились мы, начиная со второй половины дня и до позднего вечера. Однажды, после занятий, мы с подругой пошли на городской почтамт и возвращались в общежитие новой для меня дорогой. Идя незнакомыми улицами, мы оказались у ограды городского кафедрального собора. Подруга сказала мне:

— Давай зайдем в церковь и поставим по свечке перед иконой Николая Чудотворца, чтобы он помог нам успешно закончить наши курсы.

Для меня ее предложение было совершенной неожиданностью. Еще в школе нам было строго-настрого запрещено заходить в церковь, и я, из-за боязни, никогда не решалась пренебречь этим запретом. Я даже никогда не задумывалась — для какой цели построена церковь и что в ней совершается? И вдруг смелое предложение подруги будто сняло с меня ограничение школьного запрета, и я, ободрившись, пошла следом за ней.

Войдя в храм, мы обе купили по свечке. Подруга спросила у одной молящейся женщины — где находится икона Николая Чудотворца. Мы поставили пред иконой свои свечи и устремили взор вперед, туда, где в огоньках лампад и свечей, средь резьбы и позолоты уходящего ввысь иконостаса, мерцали золотыми нимбами незнакомые и в то же время какие-то родные лики святых.

В это время перед одной из икон появился священнослужитель, одетый в какую-то необыкновенно длинную одежду, и, подняв руку с кадилом, негромко возгласил: "Богородицу и матерь Света в песнех возвеличим". Потом он неспешно пошел вдоль стен храма, развеивая повсюду какое-то благовонное курение.

А где-то в вышине церковный хор так тихо и так нежно запел не слыханное мною: "Величит душа моя Господа и возрадовася дух мой о Бозе Спасе моем".

В тот вечер у меня почему-то было грустное настроение, и эта возвышенно-нежная мелодия, как бы сроднившись с моей душой, словно открыла в ней тайную дверь, о которой я и не знала. В моей душе возникло вдруг никогда не испытанное мною состояние неизъяснимого умиления, которое невозможно выразить никакими словами. На меня дохнуло какое-то сверхчувственное веяние чего-то иноприродного, чистейшего, духовного, неувядаемого в бесконечные веки и познаваемого только лишь, невыразимым внутренним чувством. Как будто бы все стеснилось в груди. Подступившие слезы против моего желания затуманили взор. Я стремилась внутренним усилием сдержать их, но это оказалось невозможным. Незаметно для себя я глубоко забылась, погрузившись в какую-то, как мне представлялось, новую сферу иного бытия, которое словами не изъясняется.

Не помню, сколько времени длилось это умилительно-блаженное состояние. Опомнилась я только тогда, когда подруга толкнула меня в бок и сказала:

— Ну, пойдем!

Так не хотелось расставаться с этими новыми благодатными чувствами, в которые я погрузилась всем своим существом. С досадой я подумала: "Почему она без малейшего сожаления готова променять это необыкновенное состояние блаженного умиления, которое, может быть, никогда в жизни больше не повторится, на какую-то пустую болтовню? Неужели ей приятнее находиться в общежитии среди людей, увлеченных бесконечными пустыми разговорами?!"

Дорогой подруга мне что-то рассказывала, размахивая руками, но я, оставаясь погруженной в себя, не запомнила ни единого слова из ее рассказа. В общежитии, не раздеваясь, я сразу рухнула на свою кровать, словно после больших трудов, и весь вечер пребывала в полном бесчувствии ко всему происходящему, находясь под глубоким впечатлением от своего внутреннего переворота. На вопрос подруг о причине перемены настроения я ответила, что мне нездоровится.

В моих ушах все еще звучали непонятные, но глубоко врезавшиеся в память слова умилительного припева: "Честнейшую Херувим и славнейшую без сравнения Серафим, без нетления Бога-Слова рождшую сущую Богородицу Тя величаем".

В тот вечер я не стала готовиться к завтрашним занятиям. Ночью долго не могла заснуть, меня бесконечно тревожили один за другим возникающие вопросы о том, что же со мною произошло.

Утром, придя на занятия, я весь день провела в непрестанной рассеянности. Едва дождавшись окончания уроков, поспешно взяла под мышку все свои тетрадки и книжки и бегом побежала к городскому собору. Там уже началось вечернее богослужение. Я была крайне изумлена тем, что храм весь был заполнен народом и пройти вперед было невозможно. Пришлось стоять далеко от того места, где я находилась вчера. У какой-то высокой женщины я спросила, почему сегодня в храме так много народу. Повернувшись, она ответила:

— Как почему? Сегодня же суббота! Совершается воскресная служба: вечерня и утреня, потому и людей много, а завтра будет совершаться самая главная из всех служб — литургия.

Я стала вслушиваться в доносившиеся до моего слуха звуки. Сначала что-то протяжно читал предстоящий священнослужитель, а затем с воодушевлением, поочередно, отвечали два хора. Я пыталась сосредоточиться, чтобы вникнуть в смысл того, что там пелось и читалось, но кроме слов "Бог Господь и явися нам", ничего не разобрала. Из-за бесконечно возникающего беспокойства от входящих в храм людей, которые бесцеремонно проталкивались вперед, я отошла в сторону и встала в каком-то укромном уголке, надеясь, что здесь мне удастся сосредоточиться, но и сюда непрестанно заходили люди, чтобы поцеловать висящие на стенах иконы, не давая ни на минуту обрести покоя. Это продолжалось в течение всей службы. Я так и не смогла, даже слегка, почувствовать то, что ощутила вчера.

На другой день утром я поспешила прийти в храм как можно раньше, но там уже было довольно много людей — оказалось, что по воскресным дням здесь совершается две литургии: ранняя и поздняя. Перед началом поздней я смогла обойти весь храм, с благоговейным удивлением рассматривая непонятные для меня предметы церковного обихода, расспрашивая о них и о многом другом всех, кто попадался мне на пути.

Перед началом поздней литургии я устроилась в нише бокового входа, откуда хорошо просматривался весь храм. Из боковых дверей алтаря вышел диакон и громким голосом возвестил прибытие архиерея. Хор мощным аккордом ответил по-гречески: "Тон деспотии ке архиереа имон..." Эхо с переливом отозвалось из-под купола храма. Я с нескрываемым удивлением следила за торжественной церемонией встречи и облачения архиерея, которое сопровождалось несмолкаемым пением двух чередующихся хоров.

Началась поздняя литургия. Тем временем слева от алтаря появился еще один священник. Люди поодиночке подходили к нему, и он, покрывая каждого из них каким-то полотнищем, о чем-то с ними разговаривал. Я спросила у стоящей рядом женщины, о чем они беседуют. Она ответила:

— Там совершается исповедь.

— А при каком условии разрешается подходить к ней?

— Нужно сперва подготовиться.

— А как? — продолжала вопрошать я.

— Нужно не меньше недели поститься, то есть вкушать постную пищу. Если имеешь усердие, — то только один хлеб и воду, а в следующее воскресенье приходи, и когда подойдет твоя очередь, предупреди священника, что ты пришла на исповедь впервые, тогда он будет задавать тебе наводящие вопросы.

Вдруг какая-то из стоящих около нас женщин тихо сказала:

— Не разговаривайте — сейчас будут петь Херувимскую.

В храме на минуту наступила полная тишина, а затем хор медленно и величественно запел: "Иже Херувимы, тайно образующе и животворящей Троице трисвятую песнь припевающе..." Люди стояли, словно окаменев, без малейшего движения в почтительном благоговении.

Закрыв глаза, я углубилась внутрь себя, надеясь повторно ощутить то сладостно-умиленное состояние, которое впервые познала день тому назад. Но увы, тщетными оказались все мои внутренние усилия. Они не помогли вызвать желаемого состояния.

После окончания литургии я вернулась в общежитие и моя жизнь потекла как будто по-прежнему: ежедневно ходила на занятия, но теперь каждый вечер незамедлительно спешила в храм, все время помня, что мне нужно готовиться к предстоящей исповеди.

В желанный воскресный день я снова пришла незадолго до начала поздней литургии и стала рядом с другими исповедниками. Дождавшись своей очереди, я подошла к священнику и сказала, что впервые пришла на исповедь. Он, удивленно посмотрев на меня, спросил:

— А на тебе крест есть?

— Нет, — ответила я.

— А ты крещеная?

— Нет.

— В таком случае я не могу тебя допустить к исповеди, потому что без крещения ты пребываешь вне Церкви.

Я отошла от него в недоумении. Одна из женщин, видя мое смущение, любезно взяла меня за руку и сказала:

— Перед концом службы выйди из храма и ожидай, а когда появится священник, ты подойди к нему и спроси, как тебе можно принять крещение.

Я так и поступила. Дождавшись его, поспешно подошла и, поклонившись, спросила о крещении. Он, несколько помолчав, спросил:

—А ты не спрашивала отца с матерью, может быть, они крестили тебя?

— Батюшка, — ответила я, — да мама моя неверующая, она еще хуже меня ничего не знает, она даже в церкви-то никогда не бывала.

— Ну, а отец?

— А отца своего я вообще не знаю, потому что я у нее — незаконнорожденная.

— В таком случае, — сказал он, — приходи завтра утром креститься.

На другой день я пришла пораньше и ожидала священника возле храма. Заметив меня, он разыскал какую-то работающую в церкви женщину и сказал ей:

— Ты будешь крестной матерью.

Потом привел еще и мужчину, которому назначил быть моим крестным отцом, и всех нас повел в "крестильню".

После принятия крещения во мне появилось, на первый взгляд, странное, но неодолимое желание—быть только при храме. Во время учебных занятий я непрестанно помышляла только о храме и о богослужении. Какая-то неведомая сила влекла мой ум туда, где я так неожиданно для себя впервые ощутила внутренним чувством таинственное дуновение не от мира сего...

ГЛАВА 45

Работа в церкви • "Уезжай в монастырь" • Наставления иеромонаха • Тяжкая дорога в Почаев

Занятия на курсах стали мне теперь казаться неинтересными, никчемными, и я, наконец, забросив их, устроилась на работу уборщицей в храме. Здесь во мне появилась великая любовь ко всему, что окружало меня, и прежде всего к этой, казалось бы, ничего не значащей работе уборщицы. Я готова была целыми днями не выходить из храма: мыла полы, выбивала пыль из половиков, чистила до блеска металлические подсвечники. Невозможно сосчитать число земных поклонов, которые я совершала ежедневно перед каждой из протираемых мною икон. Без конца я целовала их, очень ясно ощущая какие-то чудные приливы радости, сопровождаемые непонятным для меня сердечным волнением. Не было теперь большей радости, как только быть в храме. Мне даже казалось странным, что священнослужители, певчие и прихожане после окончания службы обычно с такой поспешностью покидают его. Но главное, со мною произошло еще нечто более удивительное. Не нахожу слов, чтобы выразить чувство любви к каждому человеку и особенно к тем, которые посещали храм. Все они стали мне так милы, так любезны, что я считала их своими истинными братьями и сестрами.

В то время среди служивших в соборе священников был один иеромонах, человек уже преклонных лет, который, заметив мое усердие и привязанность к храму, однажды сказал мне:

— Я замечаю, что ты пребываешь в необыкновенном состоянии, которое, мне кажется, не осознаешь даже сама. Подобные приливы ревности к богоугодной жизни часто посещают некоторых молодых людей, пока сердце их еще свободно от пленения каким-либо житейским пристрастием. Но в дальнейшем редко кто из них может сохранить себя от тлетворного обольщения — рано или поздно мир ловит их в свои сети и заглушает ростки новой, духовной жизни, как это мне не раз приходилось наблюдать. Чтобы уберечься от соблазнительных приманок, которые везде и всегда подсовывают нам невидимые враги нашего спасения, нужно быть крайне внимательной к своим помыслам. Именно в этом и заключается вся суть богоугодного трудничества во спасение своей души.

Писание учит: Больше всего храни сердце твое; потому что из него источники жизни (Притч.4,23). Вот и в другом месте Писания упоминается все о той же предосторожности: Бдите и молитесь, да не внидете в напасть (Мф.26,41).

Но тебе, не имеющей познаний о сущности и методах невидимой брани, непременно должно поступить в монастырь, и там от опытных людей обучаться делу непрестанной молитвы, чтобы впоследствии иметь ее как воинское оружие, которым ты сможешь поражать невидимых врагов и разрушать их бесчисленные козни. Уезжай в монастырь, непременно уезжай, не растрать понапрасну дарованный тебе Богом талант, употреби его разумно для дела спасения души своей. А мыть полы в храме да выбивать пыль из половиков и без тебя найдутся охотники.

— А что такое монастырь? — спросила я его.

—Женский монастырь, — ответил он, — это содружество христолюбивых сестер, отрекшихся от мира и посвятивших себя на служение Богу. Живут они одной семьей под начальством матери игуменьи. Монастырь — это школа духовной жизни, там постигают великую науку самопознания через знающих дело наставниц. В монашеском общежитии быстро обнаруживаются различные душевные пороки через невольные столкновения между сестрами, благодаря которым удобно исправляется кривизна характеров. Это подобно речным камешкам, которые перекатываются течением и, сталкиваясь друг с другом, делаются гладкими и округлыми. Среди всех монастырских забот основным упражнением сестер в течение всего дня является так называемое умное делание, которое заключается во внимании к своим помыслам и очищении сердца непрестанной молитвой.

Вот поступи туда и ты, сделавшись невестой Христовой, как и все там живущие, посвяти себя на служение своему Вечному Жениху Иисусу Христу, обучись непрестанной молитве. Этим служа Ему во все дни и ночи, будешь возлюблена Им вечной любовью. Придет время, и Он возьмет тебя в Свой брачный чертог для жизни в блаженной вечности, и с Ним будешь веселиться в бесконечные веки.

По сердцу мне пришлось это его наставление, хотя многое из сказанного было еще не вполне понятно. Надо сказать, что к этому времени я успела уже прочесть толкование на Евангелие епископа Феофилакта, частично Библию и еще некоторые книги, какие нашлись в епархии. Однако его упоминание об умном делании, непрестанной молитве и о внимании к своим помыслам осталось для меня пока полной загадкой.

— А где находится женский монастырь? — спросила я у него.

— Сначала поезжай в Почаевский мужской монастырь, — сказал он, — и там узнаешь обо всем, что тебе понадобится для дальнейшей жизни.

Это неожиданное предложение разбудило во мне желание впервые проехать в поезде по просторам страны и самой увидеть все то, о чем я имела лишь смутное представление благодаря учебнику географии. Не теряя понапрасну времени, я пошла к архиерею и попросила у него благословения на свое паломничество. Вот так в середине мая я отправилась в дорогу с радужными мечтами о приятном и увлекательном путешествии.

Войдя в вагон, я долго отыскивала свое место и немало была смущена тем, что оно было уже занято. Оказывается, по ошибке в билетной кассе на это место продали два билета. Проводник успокоил меня, пообещав устроить, когда тронется поезд. Наконец, он указал мне одно незанятое место. Я разостлала постель с простыней, одеялом и подушкой, положила на полку вещи и улеглась в надежде на спокойный отдых. Но на первой же станции, когда я начала засыпать, проводник разбудил меня, подойдя с пассажиром, в билете которого был указан номер этой полки. Я поднялась, свободных мест больше не было. Целую ночь, а затем и все утро просидела я на мусорном ящике возле туалета. Лишь к концу дня освободилось верхнее боковое место, и проводник предложил мне занять его.

Во вторую ночь какой-то пассажир в нетрезвом состоянии, перепутав вагон, учинил проводнику скандал, чуть было не окончившийся дракой. Но как только он, осознав ошибку, отправился восвояси, в вагон вошли две семьи с малолетними детишками, которые подняли такой плач, что разбудили всех пассажиров. Наконец, они разместились и затихли. Но я еще долго не могла уснуть, слушая тревожный стук колес.

Проснувшись рано утром, когда все пассажиры еще спали, я вышла в тамбур и стала глядеть в окно на однообразные картины зеленеющих полей с мелкими перелесками, мелькающие деревни и села с виднеющимися кое-где куполами церквей. Рассматривала привокзальные постройки на железнодорожных станциях, суетившихся при посадке пассажиров и, наконец, утомившись, снова легла на свою полку, намереваясь заснуть. Но не тут-то было, проснувшиеся дети тотчас подняли плач и крик на весь вагон. Затем возле меня начались туалетные процедуры: матери забегали с детскими горшками, окончательно испортив воздух. И от моей первоначальной восторженности не осталось и следа. Так продолжалось изо дня в день с утра до вечера. Проезжая через Вятку, отцы купили детям игрушечные гармошки, и те устроили такой невообразимый шум, что впору было затыкать уши. Невольно в голове промелькнула мысль: "Если такое начало, каков же будет конец?"

Но вот поезд прибыл в Москву на Ярославский вокзал. Впервые оказавшись в большом городе, я бесконечно путалась везде и всюду, особенно с пересадками в метро. Москвичи все время куда-то бежали и неохотно отвечали на вопросы. Накатавшись до усталости по всем направлениям, я, наконец, добралась до нужной станции.

Всю ночь продолжались мои мытарства, пока мне удалось прокомпостировать билет. В ожидании посадки я присела на диван и... уснула, а когда открыла глаза и взглянула на стенные часы — ахнула, мой поезд уже ушел полчаса тому назад. Трудно передать мое огорчение! Побежала я к начальнику вокзала. Он позвонил куда-то и узнал, что следующий поезд отправится через три часа, взял мой билет, что-то написал на нем и сказал:

— Обратитесь во вторую кассу, Вам сделают перекомпостировку.

Но вот, наконец, я подъезжаю к Киеву. Здесь, думаю, населения в несколько раз меньше, чем в Москве, и, наверное, у билетных касс не будет такой толчеи. Оказалось наоборот. Более суток пришлось простоять у кассы на ногах, и только после этих страданий я вошла, наконец, в вагон отправляющегося во Львов поезда...

ГЛАВА 46

В обители • Чудесное избавление от отчаяния •"Келья" из ящиков • Пропитание с помойки •Обучение Иисусовой молитве • Жизнь в туалете •Благодатные прикосновения

Еще сутки поезд катил по равнинам Украины, пока не остановился на ближайшей к Почаеву железнодорожной станции. Выйдя из вагона, я увидела возле автобусной остановки толпу подобных мне паломников, в большинстве своем женщин, приехавших сюда со всех концов страны, чтобы поклониться святым мощам преподобного Иова, приложиться к Почаевской чудотворной иконе Божией Матери, выпить святой воды из Ее нерукотворной стопочки и вползти через узкое отверстие в темную пещерку, где когда-то подвизался великий раб Божий Иов, подивиться тем подвижническим трудам и терпению, какие понес он, живя в этой вырытой им самим подземной пещерке.

Прибывший автобус едва вместил меньшую половину ожидавших его пассажиров и, наполнившись до предела, неспешно покатил по асфальтовому шоссе. Вскоре я рассмотрела в окно необычную картину сгрудившихся на какой-то возвышенности прекрасных зданий и церковных куполов с крестами, над которыми возвышалась высокая колокольня. Их величественный облик произвел на меня такое сильное впечатление, что я не отрывала от них своего восхищенного взора до тех пор, пока автобус не остановился у самой Лавры.

Через минуту я уже была на ее территории. Только что окончилась поздняя литургия. Толпы народа выходили из собора и словно море разливались вокруг. Никогда еще я не видела так много верующих людей.

Я поспешно вошла в храм, чтобы приложиться к иконам в искусно сделанных кивотах. На одной из стен, возле иконы Божией Матери, были прикреплены костыли. Женщина, которую я спросила о причине их появления, объяснила, что когда-то, в давние времена, один человек, передвигавшийся с помощью костылей, с верою приложился к этой иконе и получил от нее исцеление, оставив на месте чудесного исцеления свои костыли. Но и в наше время люди, имеющие большие скорби, молясь пред нею в несомненной надежде на ее помощь, получают просимое.

Я долго еще переходила от одной иконы к другой, потом внимательно рассматривала настенную живопись и, наконец, выйдя из храма, стала с интересом разглядывать внутренние постройки Лавры. Заглянула даже в глубокий колодец, но тут ударили в колокол, извещая о начале вечернего богослужения. Служба длилась до поздней ночи, а по ее окончании все прихожане, приезжие богомольцы и даже нищие, которых на территории Лавры было великое множество, куда-то разбрелись.

Выходя из храма, я спросила одну женщину, где находится гостиница для приезжих? Она ответила, что здесь нет никакой гостиницы... Меня до глубины души поразило это сообщение. Как же теперь быть? Где найти место для ночлега?

Бродя в темноте туда и сюда, я наткнулась на большой штабель пустых ящиков, сложенных за туалетом общего пользования. Постояв несколько минут в раздумье, решила тут заночевать. Взяла два ящика, положила на землю, легла на них и заснула.

На рассвете, когда ударили в колокол, я поспешила в пещерную церковь, где по обычаю совершается ранняя литургия. Запел хор, молящиеся крестились и кланялись, только я стояла безучастно, ничего не видя и не слыша после ночи, проведенной под открытым небом в чужой стороне. Мой дух был подавлен, я ощущала себя бездомной бродяжкой. Мрачные мысли, одна страшней другой, замелькали в голове с молниеносной быстротой, все больше приводя меня в состояние уныния. Могла ли я предположить, отправляясь к этому оплоту Православия, что встречусь с обстоятельствами, которые полностью уничтожат мои восторженные надежды на скорое поступление в монастырь? Растерявшись, я боялась даже подумать о том, что ожидает меня после того, как закончатся все мои деньги.

Окончилась ранняя литургия. Выйдя из пещерной церкви, я пошла в Успенский собор к иконе Божией Матери, у которой видела вчера костыли. Встала перед ней на колени, и слезы невольно заструились по моим щекам. "Пресвятая Госпоже Богородице, Царица Небесная, — мысленно взывала я, — Тебе ведомы мои печали и горести, Ты знаешь мою нужду. Помоги мне в моем одиночестве, вразуми меня, укажи мне путь к спасительному пристанищу, отстрани от меня невыносимо тяжкое уныние, которого я не могу понести".

Поднявшись с колен, я приложилась к ручке Владычицы и вдруг почувствовала, как в меня влилось какое-то невыразимо отрадное успокоение, от сердца будто отвалился тяжелый камень, не дававший мне свободно вздохнуть. Вместе с ним куда-то исчезло уныние, жестоко терзавшее душу, и мне вдруг стало так легко...

Как желанно и в то же время как неожиданно было это чудо! Оно возбудило во мне такую духовную ревность, что от моих мрачных мыслей не осталось и следа. Тут же в голову пришла идея соорудить себе подобие конуры внутри штабеля ящиков. Поблагодарив Владычицу, я поспешила к месту своего ночлега и, осмотрев его, убедилась в том, что действительно внутри штабеля можно устроиться. Тут же я распланировала, каким образом нужно будет переставить ящики, и когда наступила ночь, принялась за дело. Глаза постепенно привыкли к темноте, и я чуть ли не до рассвета возилась с ящиками, комбинируя их так и эдак, пока не образовался нужный вариант конуры внутри штабеля с маленькой лазейкой наружу, которую я заслонила небольшим ящиком.

Немного отдохнув в своей келейке, на рассвете по звону колокола я пошла в церковь на раннюю литургию, а потом отправилась разыскивать магазин, чтобы купить хлеба. По пути я нашла на улице два скомканных и грязных, но довольно больших куска целлофановой пленки, вымыла их и принесла в свою конурочку. Затем надергала из ящиков гвоздей и обила этой пленкой потолок и стены своей келейки наподобие палатки со скатом, на случай дождя. Так, никем не замеченная, я обосновалась в Лавре внутри штабеля ящиков, питаясь только хлебом и водой. Однажды, проходя возле помойки, я заметила в ней много кусков хлеба: Лаврская братия не имеет понятия о скудости в питании и потому чуточку зачерствевший хлеб выбрасывают вон. Собрав эти ломтики, я высушила их на солнце, а потом стала ежедневно наведываться на помойку, так что у меня отпала нужда покупать хлеб в магазине. Со временем я ознакомилась с бытом внутри и вне Лавры, завела даже поверхностное знакомство с некоторыми из прихожан.

В самом Почаеве проживает довольно много вольноопределяющихся монахинь, которые почти ежедневно бывают в храме. Мое внимание привлекли черные шнурочки с частыми узелками, оканчивающиеся кисточкой, которые они держали в руках. На мой вопрос одна из них ответила, что всякий монах или монахиня, принимая постриг, получает из рук своего духовного отца вот такие четочки с наказом: "Прими, сестра, меч духовный, иже есть глагол Божий, и носи его во устех твоих и непрестанно глаголи: Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешную". При этом она подробно объяснила мне обо всем, касающемся этого делания, и оканчивая свое пояснение, добавила:

— Вот мы непрестанно в уме и творим молитву Иисусо-ву, перебирая эти узелочки на четках.

— А можно ли и мне, — спросила я, — заниматься тем же деланием, которым занимаетесь все вы?

— Ну, конечно, можно, — ответила она, — преподобный Серафим Саровский всем и каждому, в том числе и мирянам, говорил: "Всегда и везде, при всяком деле или ином

каком занятии, идете ли, или едете куда-либо, непрестанно творите молитву Иисусову".

А где можно было бы приобрести для себя такие четочки? — спросила я у нее.

— Да я тебе дам, у меня есть при себе запасные, — сказала она и, вытащив из кармана своего подрясника четки, подарила мне, но предупредила: —Самовольно не приступай к этому занятию, предварительно попроси у кого-либо из иеромонахов благословение на это благое делание и только после этого приступай к молитвословию.

Так я и сделала, испросив благословение. На людях я молилась молча, а когда оставалась одна, то произносила молитву вслух, в конурочке же своей молилась шепотом, чтобы не выдать себя, потому что в туалет постоянно заходили люди и могли меня услышать.

Так потекла день за днем моя молитвенная жизнь во славу Божию при абсолютной беспопечительности о завтрашнем дне. Целыми днями, находясь в своем убежище, я молилась и молилась, ни на минуту не выпуская четки из рук. Так же и ночью: чуточку усну и опять молюсь, спала я урывками. Если сильно начинал одолевать сон, то, выбравшись из своей конурочки, я разгоняла дремоту, бродя в темноте вокруг своего укрытия, а затем вновь забиралась в келейку и снова молилась и молилась, не давая себе передышки. Поначалу приходилось беспрестанно понуждать себя к молитве. Она шла очень и очень тяжело. Меня приводили в смущение всевозможные нелепые помыслы, которые в беспорядочном вихре неотступно носились в голове целым роем, противоборствуя моему начинанию.

Так прошло лето. В середине осени я заметила, что мое молитвословие стало совершаться само собою, причем с удивительной легкостью, без внутренних усилий. Вместе с тем появилась неожиданная помощь в виде внутренних мысленных толчков. Бывало, привлечет к себе мое внимание какой-то необычно яркий помысл, остановится молитва, но вдруг, будто из глубины сердца, почувствую мысленный толчок со словами: "Господи, Иисусе Христе...", и ум, как бы опамятовавшись, подхватит эти слова, и дело молитвы пойдет своим чередом без малейшего понуждения с моей стороны. В храме, во время богослужения, я

непрестанно слышала внутри себя бесконечно повторяющееся: "Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешную", но почему-то, когда начинал петь хор, молитва приостанавливалась, и тогда являлась нужда в собственном усилии. Не мешали ни чтецы, ни диакон, произносящий ектенью, внутреннее действие перебивалось только в минуты пения. После окончания службы я поспешно укрывалась в своей конурочке — до того отрадно было для меня уединение.

Незаметно наступили холода. Но, к счастью, уезжая с родины, я забрала с собой всю свою летнюю и зимнюю одежду, почему-то предчувствуя, что уезжаю навсегда. Теперь все это мне пригодилось. Спала я, уже не снимая зимнего жакета, однако вскоре жить в келейке стало совсем невозможно. Меня могли выдать мои следы на снегу возле штабеля ящиков, хотя я и пыталась заметать их веничком.

Однажды мне пришла мысль перебраться на жительство в братский туалет второго этажа. Сняв с большого ящика крышку, я прошла с ней в общежительный корпус. Там, в последнем отделении туалета, положила ее на рундук и улеглась на ней, свернувшись калачиком. Поскольку за всю ночь никто в туалет не зашел, я убедилась, что здесь смело можно определиться на жительство. Дождавшись позднего вечера, я стала приходить туда на ночлег. Привратники почему-то беспрепятственно впускали меня в любое время в коридор корпуса, видимо, считая уже за свою квартирантку. Живя в туалете, я почувствовала, что мое внутреннее молитводеяние стало совершаться не только днем, но и ночью, во время сна. Спала я очень мало, не более трех часов в сутки, да и то урывками. Сон был какой-то странный: вроде бы сплю, а может — и не сплю, но все время слышу внутри непрекращающуюся молитву. Однажды, во время такой молитвы, я почувствовала в сердце теплоту, которая стала распространяться от сердца по всему телу, и мне стало необыкновенно тепло.

Туалеты в корпусе не отапливались, но теперь меня это не беспокоило. С самого начала зимы моя душа пребывала в такой неизреченной пасхальной радости, что ее не могли омрачить никакие внешние обстоятельства. Было какое-то странное несоответствие между, казалось, невыносимо тяжелыми условиями моей жизни и этим удивительным состоянием души. Откуда, как оно появилось? Ведь я живу в туалете, питаюсь с помойки, мое положение хуже, чем у последней нищенки, потому что и та не имеет нужды искать пропитание на помойке. В полном смысле слова я была последним человеком среди всех окружающих меня. Мог ли кто сравняться со мной в моей скудости? Притом ни на минуту мне нельзя было терять бдительности, потому что территорию Лавры регулярно объезжала черная милицейская машина, подбирая подобных мне субъектов. До сих пор дивлюсь я наитиям неописуемой радости, не позволявшим даже на минуту укорениться в моем сердце унынию, когда, бывало, я с боязнью подумаю о завтрашнем дне. Подступит к сердцу какая-то теплая волна нечаянной радости и мгновенно изгладит все мои тревоги и опасения. И вновь я беззаботно продолжаю жить, не помышляя о будущем, предавая заботу о себе Промыслу Божию.

Благодаря знакомству с лаврскими монахами в течение зимы мне удалось прочитать многие аскетические творения святых Отцов, и главное — пять томов греческого Добротолюбия в русском переводе епископа Феофана. Ими-то я и руководствовалась в своей духовной жизни, не решаясь почему-то обратиться за советом к братьям, которых в то время проживало в Лавре около пятидесяти человек.

Наконец, томительное зимнее время окончилось, снег на территории Лавры растаял, и я снова перешла на жительство в свою конуру внутри штабеля ящиков. Ночами было еще холодно, а потому я не снимала с себя зимней одежды. Но здесь я вновь почувствовала полную свободу, потому что в братском туалете не могла читать ни канонов, ни акафистов. Однако меня ожидало неожиданное смущение: самодвижная Иисусова молитва крайне мешала внешнему молитвословию...

ГЛАВА 47

К старцу • "Из монахинь монахиня" • "Убирайся в 24 часа!" • Рекомендательное письмо •Постриг в схиму • В горы

Долгое время я находилась в недоумении, не зная, к кому обратиться за разъяснениями по поводу несовместимости двух способов молитвы.

Однажды, выйдя из храма, я обратила внимание на большую группу женщин, которые, как оказалось, собирались навестить какого-то старца игумена, проживающего недалеко от Почаева. Вместе с ними отправилась и я. Старец вышел во двор и всех

нас благословил. Потом мы стали по очереди заходить в его келью, где он беседовал с каждой отдельно. Последней вошла я. Внимательно выслушав мой долгий рассказ, старец игумен, несколько помолчав, сказал:

— Останься здесь до завтра, я совершу над тобой монашеский постриг.

Затем он вышел из кельи во двор, вместе с ним вышла и я. Здесь уже стояли два стола, а на них кастрюли с едой. Монахини-послушницы, жившие при старце, пригласили всех на трапезу. Старец благословил стол и ушел в свою келейку, но после трапезы вновь вышел к нам, держа в руках множество иконок, роздал их, затем прочитал молитву в путь грядущим и всех по отдельности благословил. Женщины отправились в обратный путь, осталась только я.

Вечером, вместе со старцем, прочитала вечернее правило и молитвы на сон грядущий. Старец ушел в свою келейку, а меня уложили в общей комнате у матушек. Рано утром старец вышел во двор и сказал подошедшей к нему монахине-послушнице:

— Вечером будем совершать постриг в мантию. Приготовь для этого все необходимое. Та с недоумением спросила:

— Батюшка, почему в мантию, а не в рясофор, ведь она еще простая мирянка?

— Она из монахинь монахиня, — ответил он, — хотя и одета в мирские одежды. Вам об этом ничего не известно...

Этот разговор я случайно услышала через приоткрытое во двор окно и была им немало удивлена. Вечером после окончания келейного правила были принесены монашеские одежды вместе с мантией. Совершив пострижение, старец сказал:

— Теперь ты мантийная монахиня с именем Л., четок я тебе не даю, в них нет надобности.

В доме старца я провела еще два дня, получив ответы на множество своих вопросов. Прощаясь, он сказал:

— Исповедыоваться и причащаться будешь в Лавре, а если возникнет необходимость, приходи ко мне сюда.

Дорогой я старалась идти как можно быстрее, чтобы успеть к поздней литургии. У самой Лавры меня неожиданно обогнала черная милицейская машина и остановилась. Из нее вышел милиционер и, когда я поравнялась с ним,спросил:

— Ты местная или приезжая?

— Приезжая, — ответила я.

— Покажи твои документы.

Я отдала ему свой паспорт. Посмотрев на штамп прописки, он спросил:

— Ты что, в отпуске?

— Да, — отвечала я.

— Где твое отпускное удостоверение?

— А зачем оно мне нужно?

— Как зачем? Ты давно здесь находишься?

— Нет, только что приехала.

— А ну, садись в машину!

После допроса в отделении милиции меня заставили написать объяснение, потом вписали в книгу регистрации приводов номер и все данные моего паспорта и, вернув его мне, сказали:

— В двадцать четыре часа убирайся отсюда, чтобы больше ноги твоей здесь не было!

Из милиции я снова отправилась в Лавру. Впереди меня шел человек, похожий на священника, с двумя небольшими чемоданами в руках. Он остановился и, когда я приблизилась, спросил:

— Вы живете в Лавре, или в городе?

— В Лавре, — ответила я.

— Тогда не сможете ли провести меня в келью игумена К.?

— Идемте, я проведу вас. — Взяла из руки его один чемодан и поинтересовалась:

— А вы откуда приехали?

— С побережья Черного моря, из города Сухуми. А вы как здесь проживаете? — в свою очередь спросил он.

И пока мы шли не спеша по Лавре, я поделилась с незнакомым священником своей надеждой поступить в монастырь. Наконец, мы остановились у нужной кельи.

— Должен вас огорчить, — сказал он, — но в настоящее время из монастырей списывают и выпроваживают в мир всех молодых насельников и насельниц, так что для вас теперь везде будут закрыты двери. Вот что я вам посоветую. У нас в горах, за городом Сухуми, живут пустынники-монахи и монахини. Так вот, поезжайте туда, там вы наверняка устроитесь.

Он достал из кармана блокнот и написал рекомендательное письмо, а потом — адрес, где можно было бы остановиться на первое время в Сухуми. Подавая исписанный листок, неожиданный благодетель сказал:

— Вот по этому письму, вас проведут на Амткельское озеро к пустынножительницам.

Затем, раскрыв свой чемодан, вынул из него две книги: "Отечник" святителя Игнатия (Брянчанинова) и сочинения преподобного Исаака Сирина, говоря:

— Это я дарю вам на молитвенную память, чтобы вы не забывали поминать имя мое по окончании своего келейного правила.

Приняв драгоценный подарок, я поклонилась, поцеловала его руку и вышла из корпуса. Это предложение было для меня поистине спасительным, однако воспользоваться им я не решалась. У меня оставалась лишь небольшая сумма, едва достаточная для проезда домой. Любая неудачная попытка изменить свое положение могла оставить меня ни с чем. Я решила пока остаться в своей конурочке.

Так прошло лето, наступила осень. Похолодало. В середине сентября меня посетила мысль навестить своего духовного отца. Я вышла из Лавры до рассвета, чтобы не повстречать милицейскую машину, и благополучно добралась до старца. Ему я поведала обо всем, что произошло со мной за это время, и, конечно, о необычном совете сухумского священника. Выслушав меня, старец сказал:

— Поезжай, непременно поезжай! Затем встал, пошел в свою келью и принес сто рублей денег.

— Этого, при твоей крайней бережливости, хватит на проезд до Сухуми, а в случае неудачи и на обратный путь. Помолчав, добавил:

— Завтра я постригу тебя в схиму. После этого ты и отправишься в далекий и не ведомый тебе путь.

Рано утром, закончив келейное правило, он совершил чин пострига и облек меня в схиму с именем 3., затем отслужил напутственный молебен и благословил меня, сказав: "Ангела тебе Хранителя, гряди ничтоже сумняшеся".

Обратно шла я медленно, помня прошлую встречу с милицией. Тянула время, а когда приблизилась к Почаеву, забралась в кусты, чтобы дождаться вечера. Уже в темноте пришла в свою келейку. Утром сборы мои были коротки; взяла вещевой мешок и ушла из Почаева на железнодорожную станцию.

До Сухуми я добралась благополучно и немало была удивлена тем, что здесь даже не чувствовалось осени. Солнце грело по-летнему, вокруг все цвело и зеленело, а морской берег был заполнен курортниками. Найдя нужный дом, я передала хозяйке рекомендательное письмо и была с радушием принята. Через несколько дней, в сопровождении одной рабы Божией, рейсовым автобусом я уехала к горному селению Амткелы. Вещевой мешок с ненужными пока зимними вещами остался в доме хозяйки.

Мы сошли на последней остановке автобуса и между редкими домиками, утопавшими в зелени садов, направились по долине небольшой реки к обрывистому Амткельскому ущелью. Кое-где со скал спускались в реку туго натянутые толстые проволоки, по которым живущие наверху поселяне на блоках спускали в нее ведра и, зачерпнув воды, поднимали воротками наверх. В низовьях речная долина представляла собой равнину, сплошь покрытую низкорослыми деревцами мелколиственного самшита, с проложенной между ним автодорогой, которая тянулась по берегам этой мелководной речушки, переходя с одного берега на другой.

В конце долины мы стали взбираться по пастушьей тропе, вьющейся по отлогому, а местами скалистому и обрывистому склону, которым она замыкалась. Наверху перед нами раскинулось довольно обширное плато. Когда-то здесь было греческое селение по названию Опушта, теперь абсолютно опустевшее. Повсюду еще виднелись фруктовые деревья: инжир, персики, сливы, яблони и высокие ореховые деревья с висевшими на них плодами. По деревьям вился теперь уже одичавший виноград. Все дома давным-давно развалились и сгнили. Осталась только небольшая, построенная из камня, церквушка с провалившейся крышей.

Проходя мимо нее, мы увидели человека, производившего какие-то раскопки. На краю ямы стоял ящик в виде чемодана, в который он складывал выкопанные из земли кости. Мы долго стояли, пытаясь понять, чем он занят, и, наконец, попросили его объяснить, зачем он выкапывает кости. Человек этот оказался греком, жителем этого разрушенного селения. Когда-то, еще при Сталине, все его земляки были сосланы в далекий Казахстан на поселение. Здесь остались могилы его родителей, и он приехал с намерением их разыскать. С трудом он нашел их среди разросшегося папоротника и теперь выкапывает родительские кости, чтобы увезти в Казахстан и там, в саду возле своего дома, вторично похоронить.

Передохнув за разговором, мы продолжили свое путешествие, пробираясь сквозь заросли папоротника, достигающего высоты человеческого роста. Подойдя к краю этого плато, спустились по какой-то деревянной лесенке, почти без перекладин, в каменистую низменность. Тропинка стала извиваться вокруг гигантских камней-монолитов, постепенно поднимаясь вверх, и, наконец, впереди показалась часть Амткельского озера, расположенного, будто в котловане..."

ГЛАВА 48

Уступ над бездной • "Где же моя келья?" • Монахиня — плотник • Обратно в Сухуми

Увлеченные беседой, подвижники не заметили, что автобус остановился и шофер пытается завести заглохший двигатель. Все пассажиры уже вышли наружу и, не дожидаясь окончания ремонта, гурьбой пошли по дороге, так как до селения Ахалшени было уже недалеко. Брат-пчеловод и схимонахиня дошли с ними до Ахалшенской развилки, где автотрасса разветвляется на три направления, и, отделившись от толпы, направились по дороге, ведущей в глубь гор.

Пройдя некоторое расстояние, свернули в сторону и пошли по тропиночке, огибающей невысокую гряду. Автобус вывез их на вершину перевала, и теперь нужно было спускаться вниз по пологому косогору, затем довольно долго идти по гребню какого-то узкого отрога. По обеим его сторонам, несколько ниже гребня, росли нетолстые молодые дубы. Отсюда открывалась обширная панорама на простирающуюся у подножия ровную долину реки под названием Гумиста. По берегам ее, с обеих сторон, раскинулись зеленеющие поля, сплошь покрытые молодыми порослями кукурузы и табака. Посреди поля, разделяя его пополам, темно-коричневой полосой резко выделялась новая автодорога, одним своим концом взметнувшаяся серпантином до самых горных вершин и там теряющаяся в лесных дебрях. Другим концом она взбиралась к Ахалшенской развилке и далее к перевалу.

Схимонахиня стала спускаться по левой стороне отрога, пробираясь сквозь заросли дикорастущего жасмина и дзинжолии, кое-где повитые ежевикой. Отсюда начинался узенький уступ, образовавшийся в отвесной скале, шириной чуть больше метра. Она смело прошла по нему вдоль края ужасного обрыва, где при малейшей оплошности им грозила немалая опасность сорваться вниз. Брат последовал за ней. Через три-четыре метра проход несколько расширился, и они вышли на гладкую каменную площадку шириной примерно четыре и длиной шесть метров. От противоположного края площадки поднимался крутой, поросший деревьями склон. Отсюда можно было также спуститься к реке, придерживаясь за деревья руками.

Очутившись на знакомой террасе, схимонахиня обвела удивленным взором всю площадку и сказала:

— Вот здесь стояла моя келейка. Но куда она делась?! Ничего не пойму!

Она подошла к краю обрыва, высота которого была не менее двадцати пяти метров, и воскликнула:

— Вон где бревнышки от нее валяются! Боже мой, но как же она свалилась туда?

Разгадка вскоре, конечно, была найдена. Совсем недавно дорожники сильными взрывами, от которых содрогалась вся гора, пробивали новую дорогу к Ахалшенской развилке. От этих взрывов и обрушилась, очевидно, келейка.

Зная по опыту, как трудно найти в горах уединенное ровное место, брат мог только удивляться тому, что схимонахиня смогла найти такой удобный уступ, который едва ли можно было рассмотреть даже с вертолета. Он поинтересовался, где она жила во время постройки кельи в течение почти двух месяцев? Она указала на небольшое углубление с небольшим естественным козырьком в отвесной скале у противоположного края площадки, где можно было только сидеть. Там она и пряталась от дождя.

— А где же ты брала воду для питья?

— В речке, — ответила она.

Брат понял, что с маленьким бидончиком, рискуя жизнью, она спускалась к реке, зачерпывала воду и, держа бидончик в одной руке, а другой придерживаясь за деревья, выбиралась наверх. Эти прогулки, вероятно, совершались ежедневно.

— Ну, а впоследствии, когда я уже построила келейку и сделала крышу, — сказала она, — стала пользоваться дождевой водой, но вода была горькая из-за того, что крышу кельи я накрыла толью. Пришлось ее сорвать и накрыть железными листами, после чего вода стала иметь обычный вкус.

Отвечая на вопрос — из чего строилась келья, она указала рукой наверх, где по кромке скалистой стены росли молодые дубы. Она поднималась туда, привязывала себя веревкой к какому-нибудь дереву, чтобы не сорваться вниз, и пилила деревья ножовкой. Затем по размеру раскряжевывала их. Толстые обрубки с помощью клиньев раскалывала пополам, а те, что поменьше, таскала вниз целиком и из них строила келью с односкатной крышей. В одной стене пропилила отверстие, вставила стеклышко — получилось окно. Дверной проем завесила одеялом, внутри келейки поставила железную печурку, пропилила еще одно отверстие и просунула в него трубу. Позже она обмазала келейку глиной, заткнув ею все щели.Так и обосновалась тут на жительство...

Брат только удивлялся тому, как Господь помог этой немощной женщине построить келью на дикой скале. Для него это местечко было драгоценной находкой, потому что, во-первых, оно было абсолютно безлюдным, во-вторых, находилось недалеко от автодороги и, в-третьих, располагалось на середине горы, так что тяжелый груз пришлось бы носить не в гору, а с горы. Это было огромным преимуществом по сравнению с прежним местожительством. Но все же воспользоваться этой находкой брат так и не решился из-за сложности добывания питьевой воды. Полюбовавшись с высоты площадки на горный пейзаж, они отправились в обратный путь и вечерним автобусом уехали в Сухуми.

Вернувшись в город, брат снова стал петь в церкви на клиросе. Однажды у храма к нему подошла женщина, которая прежде помогла с пропиской, и сказала, что хозяин дома требует, чтобы монах-квартирант жил у него на квартире, иначе он выпишет его. От монаха, как он сказал, нет никакого дохода-комната пустует, и он не может принять в нее другого жильца, пока этот числится в домовой книге.

Для брата это сообщение было неожиданным ударом. При его окладе в сорок рублей пятидесятирублевая квартплата, причем без отопления, была, конечно, ему не по карману. Он понял, что тысяча рублей, которую он отдал за прописку, оказалась выброшенной на ветер. Оставалось только просить эту женщину не сообщать хозяину, что она видела его, а самому постараться в течение всего года избегать с ним встречи, чтобы тот не изъял у него паспорт и не отдал в паспортный стол для выписки.

Ну, а пока брат продолжал жить в городе на квартире у своих благодетелей, которые не требовали с него никакой платы.

ГЛАВА 49

Странствующий монах ведет в горы -- У отца Лонгина -- Бесцеремонный сван -- "Она не золотая, а алюминиевая"

Лето шло, а брат-пчеловод все еще не мог решить, куда податься, в какую сторону ехать, чтобы вновь искать уединенное место для продолжения подвига.

Однажды возле церкви он случайно познакомился со странствующим монахом, который часто бывал у отшельников и поэтому знал пути во многие отдаленные пустыни, находящиеся за селениями Чины, Лата и Чхалта. Пчеловод упросил странника провести его в какую-нибудь отдаленную пустынь, пообещав пятьдесят рублей. Тот охотно согласился. На другой же день они закупили продукты, уложили в рюкзаки и первым автобусом отправились в далекое горное село - Генцвиши. Проехали примерно сто километров до поселка Лата. За сельсоветом попросили шофера остановиться. Вышли из автобуса и, чтобы их не заметили местные власти, поспешно продолжили путь извилистой тропой по косогору на вершину хребта. Здесь шла хорошо утоптанная пастушья тропа, ведущая на высокогорные луга. Шли довольно долго, пока не очутились в небольшой низинке, на окраине которой стояла почти новая, довольно большая келья с сенями.

Здесь жил монах-отшельник по имени Лонгин. Рядом с кельей был обширный участок плодородной земли, сплошь заросший сорной травой. Лишь небольшая его часть, примыкающая к самой келье, была обнесена невысоким частоколом. Там виднелись некоторые корнеплоды и съедобные травы. У кельи путники прочитали вслух молитву. Дверь приоткрылась, из нее выглянула пожилая женщина и пригласила войти. Поднявшись по ступенькам ветхой лестницы в сени-помост, они зашли в келью, перегороженную пополам глухой стеной. В одной половине жил о.Лонгин, а в другой находилась кухня, где обитала еще довольно крепкая здоровьем его послушница, монахиня Елена. Она исполняла все работы по дому и с великим благоговением служила старцу. Отшельник был на своей половине и молился. Мать Елена рассказала многое из того, что ей поведал старец о своей жизни среди горцев в глухой Сванетии, где он прожил долгие годы, терпя всевозможные досаждения и обиды от местных жителей. Несколько лет назад один странник захотел подвизаться вместе с отцом Лонгиным и построил эту пространную келью, но жить в ней почему-то не стал. Уехал опять в свое обычное странствие по монастырям России, Украины и Белоруссии. Таким образом, отец Лонгин остался здесь один.

В летнее время его часто навещали паломники. Помогали возделывать огород, приносили продукты, одежду, обувь и множество поминальных записок о здравии и упокоении своих родственников и знакомых. Каждую ночь, когда все уже спало глубоким сном, о.Лонгин взывал ко Господу: "Спаси, Боже, и помилуй по множеству щедрот Твоих всех благотворящих, милующих, питающих и упокоевающих меня, грешного раба Твоего, и заповедавших мне недостойному молиться о них и о всех их близких и сродниках. Сотвори милость Твою над ними". Молился и о всех пустынножителях, подвизающихся в непроходимых лесных дебрях и горных пещерах, испрашивая им силу и крепость для совершения своих подвигов. Молился и о находящихся в монастырях священномонахах, иноках и инокинях, благочестно в постничестве и послушании пребывающих, прося облегчить их тяготу и утешить скорби. Молился и о нищих, сиротах, больных, увечных, престарелых.

Молился и о страждущих во всяких обстояниях: темницах, заточениях, ссылках; о гонимых ради исповедания православной веры. Молился и об отступниках, прося просветить их светом познания истины. Молился и о гонителях, прося смягчить ожесточение их сердец. Молился и о своих неприятелях, творивших и творящих ему напасти.

Этот раб Божий долгие годы пребывал в глубоком уединении, получая помощь Божию через паломников, которые приносили ему нужное для существования по слову преподобного Серафима Саровского, который говорил/ "Удвой подвиги, и мир, как раб, будет служить тебе..."

Во время их беседы старец медленными шагами поднялся по лестнице на помост, отворил дверь и, с трудом переступая через высокий порог, вошел в кухню. Это был монах, по облику напоминавший древних аскетов. Таких можно увидеть лишь на страницах скитских патериков или на старинных фресках. Крайне измождённый воздержанием, выше среднего роста, несколько сгорбленный, весь убеленный сединами. На первый взгляд казалось, что ему не менее ста лет. Позже он, между прочим, рассказывал, что на своем веку пережил трех царей. Старец видел еще довольно хорошо, однако взор его уже потухал. Слух тоже несколько притупился. Но в целом, для своего возраста, он выглядел на редкость бодро.

Обратившись лицом к иконам, отец Лонгин прочитал молитву "Достойно есть", затем уже поприветствовал паломников и, помолившись перед трапезой, пригласил гостей за стол. Мать Елена стала разливать по мискам похлебку. После окончания трапезы старец прочитал благодарственную молитву: "Благословен Бог милуяй и питаяй нас от юности нашея, даяй пищу всякой плоти, исполни радости и веселия сердца наша..." Потом сел на отдельной скамеечке и, устремив взгляд на посетителей, спросил их о причине прихода к нему.

Брат-пчеловод кратко рассказал старцу о своих бедах и выразил желание подыскать где-нибудь поблизости удобное пустынное местечко. Отец Лонгин, посочувствовав ему, ответил:

- Можно было бы тебе построиться недалеко от моей кельи. Здесь вполне удобное место для отшельничества.

Поблизости находится основная дорога. Доставка продуктов этим значительно облегчается. Но, к сожалению, есть одно непреодолимое препятствие. Недалеко проживает один местный сван. У него семья - двенадцать человек. Они время от времени тщательно обыскивают мою келью и уносят к себе все мои продовольственные запасы. При этом они успокаивают меня: "Тебе русские еще принесут, а нам никто ничего не принесет. Нам нечем кормить своих детей". И это продолжается уже в течение многих лет. Господь в конце моей жизни предоставил мне этим великую возможность научить себя одинаково смотреть на всех людей: и на тех, кто дает мне, и на тех, кто отбирает; на тех, кто хвалит, и на тех, кто хулит. Но ты, любезный брате, не сможешь ужиться в этом месте. Даже если ты скрытно построишь свою келью в зарослях кустарника, они все равно, рано или поздно, отыщут ее и будут постоянно тебя грабить. И после всех своих великих трудов тебе придется уйти отсюда ни с чем...

После такого рассказа пчеловоду ничего не оставалось, как только вернуться в город. Но прежде чем уехать, брат решил задержаться у старца на три дня и помочь ему. Он сделал новую лестницу, перекрыл крышу на дровянике, вместе со странником заготовил дров. Потом начал сооружать посередине огорода солнечные часы для матушки Елены. В полдень к келье подошел какой-то парень -сван. В руке у него была цалта (своеобразный топор-секира с откованным на носке острым, режущим крючком) для рассекания стелющихся по земле зарослей терновника, ежевики и прочих сорных порослей. Подойдя к изгороди, он навалился на нее грудью и стал пристально смотреть на брата, занимавшегося устройством солнечных часов. У пчеловода из-под рубашки свесился наружу нательный крест на толстой алюминиевой цепочке. После специальной заводской обработки алюминий имел цвет золота. Увидев блестящую цепочку, парень устремил на нее пристальный, хищный взор. Глаза его с необыкновенно расширенными зрачками внушали ужас. Пустынник догадался, что это сын свана-грабителя, о котором рассказывал старец. Сразу же мелькнула тревожная мысль: дикарь по своей дурости может убить за эту ничтожную пустяковину. Пчеловод приостановил работу и подошел к свану. Снял с шеи цепочку с крестом, показал ему и, рассмеявшись, сказал:

- Она не золотая, а алюминиевая.

Затем натянул ее, и она разорвалась. Парень долго смотрел с удивлением то на разорванную цепочку, то на смеющегося брата. Наконец, сообразив, в чем дело, и сам громко расхохотался. После этого он ушел.

На следующий день, рано утром, братья отправились назад, в Сухуми.

ГЛАВА 50

В горы, к о. Серафиму -- Живой старец в гробу -- Рассказ послушника -- Благословение схимника -- Пешком на Кавказ -- У трех отшельников -- Наставление отца Онисифора -- В учении у старца -- Лесник-эксплуататор

В городе брат-пчеловод пробыл около недели, а затем двинулся в Верхнебарганскую пустынь, где, как он слышал, подвизался в то время старый монах-отшельник, отец Серафим. Дорогу брат знал только понаслышке. В полдень он сошел с автобуса возле греческого селения Чины и, взвалив на плечи свой объемистый рюкзак, пошел к уже знакомой Георгиевке, куда еще не была проведена автомобильная дорога. Путь был довольно долгим. Только к вечеру он добрался до места и остановился на ночлег в маленьком домике монаха Онисифора, на окраине Георгиевки. Подробно расспросив его о маршруте, рано утром, чуть свет, отправился в путь. Дорога поднималась все выше и выше. Обливаясь потом, шаг за шагом он приближался к перевалу. Наконец, изнурительный подъем окончен, и сразу же начинается не менее мучительный спуск с предельным напряжением всех сил. Через полтора-два часа путник очутился на пологом склоне и вскоре вышел к мосту. Перешел на другой берег, а дальше - неизвестная развилка, о которой отец Онисифор ничего не сказал. Брат остановился и долго раздумывал, куда же идти.

Неожиданно появился Василий - послушник отца Серафима. Этот раб Божий шел в Георгиевку, но, увидев, что брату нужна помощь, решил вернуться, чтобы его проводить. Он взвалил себе на плечи тяжелый рюкзак пчеловода и повел в свою пустынь. Следуя за Василием, пчеловод внимательно осматривал незнакомую местность. Примерно через час показалась примитивная водяная мельница с длинной вереницей водосточных желобов, которые лежали на специально устроенных козлах на высоте не менее двух метров. Недалеко от мельницы начинался частокол, окружающий огород старца. Там росли кукуруза, фасоль, картофель и другие корнеплоды, а также щавель. Еще несколько минут ходьбы по тропе вдоль изгороди - и, наконец, пустынная келья, представляющая собой длинную постройку из нескольких помещений под одной крышей. По обеим ее сторонам находились кельи отца Серафима и его послушника, а в середине - дровяник и кухня, где они варили себе пищу на костре по кавказскому обычаю. Рядом с огородом была небольшая пасека с двухкорпусными ульями.

Примерно в десяти шагах от кельи, с южной стороны, росло огромное дерево - грецкий орех. Брат невольно обратил внимание на большой крест возле ствола. На небольшом листе жести, прибитом ко кресту, прочитал потускневшую от времени надпись: "Под сим крестом покоится прах схимонаха Феофила, в Бозе почившего семнадцатого дня, тысяча девятьсот пятнадцатого года, неисходно подвизавшегося в этой пустыни сорок лет". У брата замелькали умиляющие сердце мысли: "Как давно это было! Как давно прошли те дни, когда трудился здесь во славу Божию и закончил свою отшельническую жизнь этот не известный миру добрый воин Христов! И от него осталась лишь эта скромная эпитафия..." Могила отшельника с течением времени оказалась под корнями выросшего на ней грецкого ореха. Его посадил в давние годы какой-то заботливый человек, по всей вероятности, монах-сподвижник, живший вместе с отшельником...

Василий отнес рюкзак пчеловода в свою комнатку. Зашел к отцу Серафиму, взял старца, как ребенка, на руки и унес в туалет. Потом вернулся с ним в келью. Отец Серафим уже ослеп и неподвижно лежал в гробу, не имея сил ни подняться, ни даже повернуться. Василий через каждые четыре часа поворачивал его с боку на бок, чтобы не образовалось пролежней. В урочные часы кормил и поил с ложки. По утрам, подымая из гроба, выносил из кельи и умывал. Время от времени переодевал в чистое белье и чистый подрясник. Расчесывал на голове волосы, чтобы они не спутались и не скатались в сплошную косу. Часто перестилал подстилку. Стирал и чинил износившееся белье.

Дивное дело! Василий был единственным сыном у своих родителей. Они, конечно, надеялись, что в старости он будет их кормильцем. Но... получилось не так, как они предполагали. Будущий послушник услышал однажды от простого человека поучение о Боге - Творце всего сущего, о Царствии Божием, о рае с его бесконечными блаженствами и об аде с его нескончаемой мукой. Воспринял всей душой услышанное, уверовал в Евангелие и решил взять на себя благое иго Христово. Священное Писание учит: Кто любит отца или мать более нежели Меня, не достоин Меня (Мф.10,37). Боголюбец оставил родительский дом и уехал в Почаевскую Лавру с надеждой поступить в монастырь, но в приеме ему было отказано из-за переполненности штата, разрешенного патриархией. Нужно было возвращаться домой. Будучи долгое время в Лавре, он успел повидать все ее достопримечательности. Побывал и в других святых местах, чтимых приезжающими в Лавру паломниками. От них Василий узнал, что недалеко от Почаева, в одной деревеньке, независимо от Лавры проживает схимонах Епифаний, широко известный богомольцам. Василий разыскал схимника и рассказал ему о своей скорби. Подвижник проницательно посмотрел на брата. Просветленное лицо старца приняло какое-то необыкновенное выражение, и он сказал:

- Чадо, на Кавказе живет старый монах-пустынножитель отец Серафим. Иди туда и будь его послушником. Не оставляй отца Серафима до его смерти.

- А где он, батюшка, проживает? Как найти его? Кавказ-то ведь большой!

- Иди до Сухуми, а там все сам Бог управит, - утешил отец Епифаний и дал ему денег на дорогу.

Купив в книжном магазине географическую карту, Василий отправился в далекое путешествие, отмечая на карте карандашом места своего следования. Три месяца шел он по шпалам, а также шоссейными и проселочными дорогами и преодолел более двух тысяч километров. Ночевал где и как придется: в банях, на окраинах селений, в колхозных сараях, в гуменниках, в скирдах соломы, в стогах сена, под мостами, под рыбацкими лодками на берегах рек, в шалашах рабочих лесоповала, а то и просто под открытым небом в лесу. Питался он только хлебом с водой, потому что не заходил в города и села, боясь встретиться с милиционерами. Одежда его стала очень грязной, и это могло привлечь их внимание. К тому же у него выросли усы и небольшая борода.

В Сухуми он сразу же направился в храм. Был какой-то полиелейный праздник, но прихожан было немного. После службы народ быстро разошелся. Василий в недоумении вышел из храма: куда идти? Где ночевать?! В пути не возникало никаких сомнений. А тут сразу нахлынула волна тревожных дум: "Я зашел в такую даль. Здесь нет ни одного знакомого мне человека. Вдруг какая-нибудь непредвиденная случайность, и как тогда выбраться обратно?! Кто протянет руку помощи? Деньги кончаются. Я пришел в летней одежде, а время клонится к осени!"

В это время отворилась калитка, и через нее поспешно зашел в церковную ограду молодой бледнолицый бородатый человек невысокого роста. Он перекрестился и благоговейно вошел в храм. Подошел к аналою, трижды земно поклонился, поцеловал икону праздника. Затем приложился ко всем иконам, положил земной поклон перед царскими вратами и вышел из храма. Увидев Василия, подошел к нему, и они разговорились.

- Давно ли окончилась служба? - спросил незнакомец.

- Полчаса назад, - ответил Василий.

- Из какой ты пустыньки, брат?

- Да нет, я не из пустыни. Только еще собираюсь.

- А в какую?

- Да к отцу Серафиму.

- Ну, это недалеко от нас. Его келья находится на Верхних Барганах, а мы живем возле Нижних Барган.

- Так ты знаешь к нему дорогу?

- Знаю.

- Любезный братец! Прошу тебя, ради Христа, проведи меня, пожалуйста, к отцу Серафиму.

- А когда ты хочешь пойти туда?

- Да хоть сегодня же.

- Нет. Сегодня уже невозможно. Последний рейсовый автобус, идущий в наши края, давным-давно ушел. Я сегодня сам намеревался было уехать, да вот несколько замешкался и прозевал его, поневоле пришлось остаться в городе. Пойдем сейчас к одному странноприимцу, у него переночуем, а завтра, рано утром, на первом попутном автобусе доедем до греческого селения Чины и оттуда уже пойдем на Верхние Барганы.

На следующий день, вечером, они уже добрались до поляны Сухая Речка, на которой в то время жили три пустынножителя: отец Пахомий, отец Онисифор и отец Сергий. На поляне, площадью в полгектара, было когда-то много больших камней. Насельники совместными усилиями обкопали их и с помощью рычагов и ваг откатили в стороны. Но самые крупные валуны посреди поляны остались. По краям поляны росли фруктовые деревья, приносившие обильные плоды. Все свободные клочки земли занимал огород.

Василия на ночлег пригласил к себе в келью отец Онисифор, а его проводник ушел к отцу Сергию. Словоохотливый отец Онисифор стал расспрашивать Василия о прошлом, интересуясь причиной, побудившей его прийти в эти далекие места. Василий рассказал ему о своей жизни и путешествии на Кавказ. Отшельник внимательно слушал и часто с удивлением восклицал:

- Видишь ты! Вот оно как! Наконец, он сказал:

- Как видно, Господь избрал тебя для пустынножительства, а не для монастырского общежития. И я хочу предупредить тебя, чтобы ты со всем усилием ополчился против уныния и блуда. Слушай меня со вниманием, потому что я преподам тебе общее для всех пустынножительствующих назидание, которое и сам когда-то выслушал от прежде подвизавшихся отцов. Не пренебрегай этим наставлением, ибо оно окажет тебе в будущем великую пользу.

Прежде всего избегай праздности, всегда будь занят каким-либо трудом, чтобы оградить себя этим от бесовских козней. Без времени на постель не ложись. Спи не более пяти часов, причем с перерывом. В полночь обязательно подымайся на полунощницу и не менее двух часов этого времени посвящай молитве. Блудные помыслы не принимай. В противном случае враг угонит тебя из пустыни, и сам ты потопчешь ногами своими все свои добрые начинания и останешься посрамленным в своей совести, как воин, убежавший с поля боя.

После беседы пустынник предложил Василию лечь спать на свою лежанку, потому что время было уже позднее, а сам начал совершать вечернее правило. Молился молча, чтобы не беспокоить гостя.

Василий, утомленный продолжительным путешествием, быстро уснул. Примерно во втором часу ночи проснулся и, к своему немалому удивлению, увидел такую картину: отец Онисифор, несколько склонившись, спал, сидя на низком стульчике. Затем вдруг встрепенулся, перекрестился и начал молиться. Брат снова уснул. Проснулся уже перед рассветом и опять увидел отца Онисифора бодрствующим, немало удивляясь необыкновенному образу жизни, проходившему средь непрестанного молитвенного бодрствования.

Утром путники двинулись дальше. Спустились по косогору узкой тропой между зарослями самшитника и через час очутились на берегу быстрой речки. Перешли через нее и стали подниматься вверх по течению, то удаляясь, то приближаясь к берегу. После полудня пришли, наконец, к отцу Серафиму.

Старец пилил дрова одноручной пилой.

- Отец Серафим, - обратился к нему Василий, - схимонах Епифаний прислал меня к вам, чтобы я стал вашим послушником.

- Никакого Епифания я не знаю, - ответил отшельник, немного помолчав, - но догадываюсь, что устами его сам Господь прислал тебя, зная, что я уже изнемогаю... Ну, оставайся. Будем жить вместе.

И с этого дня у Василия началась новая жизнь под руководством опытного монаха-отшельника. Старец Серафим был не слишком начитанным монахом. Он руководился лишь собственным духовным опытом. Когда-то в молодые годы, еще в монастыре, он воспринял всем доступный и самый безопасный молитвенный метод преподобного Иоанна Лествичника, которому и начал учить послушника Василия, предостерегая его от преждевременных попыток соединить ум с сердцем и объясняя приемы мысленной брани с бесами.

Пустынник опытно познал страшное душевное томление, вызываемое демоном уныния. Этот злой дух пробуждает тоску о прошлом, заставляет стремиться к разговорному общению и постоянно напоминает прежнюю греховную жизнь по стихиям падшего, погибающего мира. Постепенно, пройдя с помощью Божией сквозь горнило мучительных борений, сей доблестный муж приобрел навык сразу же улавливать и пресекать обольстительные мечты, насылаемые бесом, и стал совершенно неуязвим для мысленных врагов.

Эту науку отец Серафим со временем преподал и Василию, обучив его постоянному внутреннему вниманию. Но диавол начал новую атаку - теперь уже извне, стремясь создать нестерпимые жизненные условия и этим сокрушить послушника.

Примерно на расстоянии четырехсот метров от кельи отца Серафима находился неофициально построенный дом лесника с большим участком пахотной земли, на котором он выращивал кукурузу и фасоль для продажи зимой на городском рынке. Была у него там и большая пасека, приносившая огромный доход. Сам он жил в Геор-гиевке и время от времени навещал свой огород, приезжая на лошади. Но чаще всего приезжал его отец. Однажды он случайно увидел Василия. Подозвал к себе, допросил и потом сказал:

- Если ты будешь помогать мне на огороде и пасеке, я разрешу тебе здесь жить. А если не будешь, сейчас же выгоню отсюда.

Василий оказался в безвыходном положении. Пришлось согласиться. И с этого дня началась непредвиденная кабальная жизнь. Чуть свет отец лесника приходил к келье и кричал:

- Василе, кукуруза надо тохать (пропалывать)... Василе, фасоль палка рубить надо (для фасоли палки рубить)... Василе, челы, челы медведь караул надо (пчел от медведя караулить).

А тут свой огород и пасека, хозяйственные дела по келье, уход за старцем. И так потянулись месяц за месяцем, год за годом. Жизнь была еще сравнительно терпима, пока старец мог самостоятельно выходить по естественным надобностям. Но вот настало время, когда он совсем занемог и ослеп.

Бездушный эксплуататор, использовав безвыходные обстоятельства, полностью поработил покорного Василия. Изнемогая, послушник начал роптать, жалуясь отцу Серафиму:

- Батюшка, у меня уже не хватает терпения, я совсем выбиваюсь из сил.

- Чадо Василий, - смиренно отвечал старец, успокаивая послушника, - все здесь прежде жившие: Пимен, Мисаил, Ефрем - тоже тянули это кабальное ярмо. Тянул его и я. Теперь продолжай ты. В давние времена, чадо Василий, в общежительных пустынях заставляли послушников выполнять тяжелую работу, которая не приносила никакой материальной пользы. Например, до полудня носить камни на гору, а потом стаскивать их вниз; или целый день строить из этих камней стену, а к вечеру разрушать ее. И так каждый день, в течение долгого времени, потому что ум у труженика менее борим губительным пус-томыслием. А вся суть богоугодной жизни заключается в святости помышлений. Ты должен непрестанно трудиться ради спасения души своей. Труд никого не погубил, а праздность погубила многих. Иди потрудись, потрудись. Бог все немощи человеческие терпит, а ропотника терпеть не может. Наш путь узок и тернист.

Несколько успокоенный Василий, как бессловесный вол, продолжал тянуть тягостное ярмо, помня наказ схимонаха Епифания: быть при отце Серафиме до самой его кончины. Господь, в свое время, за эти труды и уход за старцем даровал Василию непрестанную Иисусову молитву. О цене этого великого дара имеет понятие только тот, кто пытается долгие годы стяжать это бесценное сокровище.

ГЛАВА 51

У матушки Ангелины на Сухой Речке -- Постройка кельи -- Разрубленная нога -- Исцеление освященным маслом -- Кончина старца Серафима

Пока брат гостил у отца Серафима, подошел праздник святого пророка Илии, и Василий получил выходной. Рано утром он повел брата в один потаенный лесной уголок, найденный в былое время и весьма удобный для пустынножительства.

Территория Верхних Барган, Сухой Речки и Нижних Барган была в ведении двух лесников. За одним числился Верхнебарганский лесоучасток, а за другим Сухая Речка и Нижние Барганы. Место, куда они шли, находилось близ Нижних Барган, примерно в шести или шести с половиной километрах от кельи старца, но только не в глубь гор, а в сторону Георгиевки.

Через полчаса они вышли на поляну Сухая Речка. Перед ними раскинулся обширный огород. Василий, подойдя к близстоящей келье, прочитал молитву. Изнутри послышалось "Аминь". Он отворил дверь и вошел вместе с пчеловодом. Там они увидели пожилую женщину и двух молодых парней. Василий прочитал "Достойно есть" и сказал:

- Поздравляем вас, матушка Ангелина, и хлопцев с праздником святого, славного пророка Илии.

- Поздравляем и мы вас, - ответила она, зажигая лампаду.

Женщина расспросила Василия о самочувствии отца Серафима, и вскоре путники, покинув ее келью, продолжали спуск по той же узкой тропе среди зарослей самшитника.

Брат поинтересовался, у кого они были, и услышал такую историю. Несколько лет назад один русский пчеловод из Сухуми завез на Сухую Речку ульи с пчелами и нанял Ангелину сторожить их. Она взяла с собой сына и поселилась здесь. А потом летом, во избежание возможных искушений, пригласила к себе своего родственника, хотевшего жить по-монашески. И они стали подвизаться втроем.

Через два года пчеловод увидел, что пасека не оправдала его расчетов, и решил все ульи увезти обратно в город. Ангелина не пожелала уехать с Сухой Речки и осталась. Вот так и живут они в этой пустыни, исполняя по возможности молитвенное правило прежде живших на этом месте отцов.

В это время сверкнула молния. Загремел гром. Через две-три минуты стал накрапывать дождик. Василий сказал:

- Ильин день без грозы не бывает.

Они ускорили шаг и через двадцать-тридцать минут пришли на место. Брат окинул беглым взглядом небольшой клочок земли, сплошь заросший рододендроном и самшитом. Вокруг росло множество каштанов средней толщины, пригодных для постройки кельи. Невдалеке, у подножия горы, бил источник. Брату очень понравилась эта укромная равнинка, расположенная, как говорил Василий, не далее тринадцати километров от селения Чины, возле которого пролегла основная дорога. И ходить туда можно было, далеко минуя Георгиевку.

Не теряя понапрасну времени, пчеловод на другой же день отправился в Сухуми. Там он взял палатку, которая хранилась в доме знакомых, прихватил с собой рулон толи и еще кое-что необходимое. А на следующий день, утром, сел в автобус и возвратился к селу Чины. Не доезжая до остановки, вышел и уже знакомым путем пошел в пустыньку. Пришел уже к вечеру, поспешно поставил палатку, собрал дрова и разжег большой костер для защиты от медведя. Поддерживая огонь, всю ночь просидел у костра. Чуть свет, немедля ни минуты, пошел на Верхние Барганы и взял у Василия плотницкий инструмент. На обратном пути зашел на Сухую Речку. Там ему дали лом, кирку и две лопаты. И вот началась расчистка площадки для кельи - спешная и тяжелая работа.

Рано утром, когда на лесоучастке не могло еще быть лесника, он валил каштаны и распиливал на отрезки нужного размера. Осторожно сдирал с них кору и клал ее на землю штабелем, крест-накрест, чтобы она не коробилась. Толстые баланы ранним утром раскалывал пополам и потом работал легкими ударами топора, чтобы не услышал лесник. Дело успешно продвигалось.

Однажды неожиданно начался сильный дождь. Брат второпях схватил в руки весь плотницкий инструмент и забежал с ним в палатку. Вдруг, каким-то странным образом, топор вырвался из руки и упал лезвием на правую ногу. Сквозь разрубленное место из сапога полилась кровь. Пчеловод быстро разулся, перетянул ногу ниже колена шнуром, лег на спину и поднял ступню вверх. Через несколько минут кровотечение приостановилось. Пустынник разорвал полотенце, забинтовал им рану и слегка ослабил шнур. Кровь стала просачиваться сквозь повязку, но вскоре свернулась. Раненый вышел из палатки, отпилил себе палку и смастерил из нее костыль, намереваясь назавтра дойти до дороги и уехать в городскую больницу. До этого случая брат ежевечерне разжигал вблизи палатки огромный костер из толстых чурбаков, и они, не затухая, горели до самого рассвета. Но в тот вечер боль в ноге лишила его такой возможности, и он лег спать без костра. Ночью проснулся от близкого шума: в нескольких шагах от палатки медведь ворочал коряги. Превозмогая боль, пчеловод отыскал ощупью топор, взял в руку и вышел наружу. Вокруг была непроглядная тьма. Медведь спокойно продолжал свое занятие. Брат крикнул на весь лес и стал хлопать в ладоши. Прислушался - вокруг тишина. Постояв несколько минут, зашел в палатку. Сел на лежанку и просидел до рассвета, ни разу не услышав ни малейшего шороха.

Когда рассвело, брат начал развязывать повязку, с болью отрывая от рассеченного места присохшее полотенце. В глубокой ране, раскрывшейся до самой кости, виднелось перерубленное сухожилие большого пальца. Он не двигался. Положение казалось безнадежным. О задуманном путешествии нечего было и думать. Брата объяла паника. Что делать?! Как быть?! При всем желании он не в силах был самостоятельно дойти не только до дороги, но даже до кельи отца Серафима. "Ах, если бы мне сейчас хотя бы несколько капель освященного масла!" - с грустью подумал пчеловод. И вдруг его осенила спасительная мысль: можно самому сделать освященное масло, имея святую воду. Он налил в бутылку с оливковым маслом святой воды, обильно намочил им оторванную от полотенца тряпицу и капнул несколько капель в рану. Потом наложил на нее тряпочку и обвязал ногу полотенцем. Прошло не более получаса, и боль в ноге прекратилась. Жесткость в ране смягчилась. Сустав ступни стал безболезненно сгибаться и разгибаться. Брат взял костыль и, слегка опираясь на него, вышел из палатки. Немного походил, разрабатывая ступню, а затем решил взглянуть на то место, где медведь ворочал коряги. Придя туда, он убедился, что ночью здесь действительно хозяйничал косолапый. Медведь, по всей вероятности, ни о чем не подозревая, преспокойно отыскивал и ел улиток. Когда же испугавшийся пустынник закричал страшным голосом и стал хлопать в ладоши, зверь с перепугу столько нагадил, что этому нельзя было не подивиться.

Ближе к вечеру, как и всегда, брат заготовил дров и разжег костер. Зашел в палатку, развязал повязку, обильно помазал освященным маслом рану и лег спать. Поднявшись утром с лежанки, надел на левую ногу сапог, а правую замотал портянками, натянул на нее целлофановый кулек и пошел на свою обычную работу, не чувствуя боли в ноге. Как и в минувшие дни, так же пилил, тесал, подымал с земли и носил на плече тяжелые плахи и столбы, продолжая строить келью, как будто ничего особенного не произошло.

Чудеса случаются и в наши дни, но только мы, по своему маловерию, не замечаем их... Постепенно рана, без малейшего загноения, стала заживать и вскоре совсем исчезла. Срослось и сухожилие. Палец, как и прежде, свободно сгибался и разгибался.

Установив каркас кельи, брат набил по стропилам прожилины и накрыл крышу заранее приготовленными пластинами каштановой коры. Сверху покрыл их толью, а затем сделал потолочное перекрытие. После этого перебрался из палатки на чердак и костры на ночь уже не разжигал: медведь теперь был не страшен.

За сорок дней пчеловод закончил основную работу: построил келью и дровяник под отдельной крышей.

Вскоре он отправился в город, чтобы привезти оттуда книги, иконы, свечи, ладан, лампадку, а также кухонную и хозяйственную утварь. В Сухуми пришлось задержаться больше недели.

В это время, на сто третьем году жизни, отошел ко Господу старец Серафим. Василий пришел к брату, но в келье его не застал. Тогда он добрался до Сухой Речки и попросил Ангелину и двух братьев помочь ему похоронить старца. Почивший в Бозе отшельник сделал себе гроб еще сорок лет назад. Давным-давно он вырыл и собственную могилу. Здесь его и похоронили.

ГЛАВА 52

Старики-охотники -- Убийство в лесу -- Арест Василия -- Бегство -- "Где Василий?!" -- Издевательство над Ангелиной -- Смерть от ожогов

После кончины отца Серафима Василий продолжал подвизаться на прежнем месте. У него была небольшая пасека и необходимые продукты. Ореховое дерево с избытком вознаграждало его своими плодами. С огорода он получил обильный урожай кукурузы, фасоли и картофеля. Условия жизни во многом облегчились. Но... враг рода человеческого, не дающий спокойно жить никому из ревностно подвизающихся, замыслил против Василия новую каверзу.

Однажды осенью в его келью зашли два старика-охотника, оба - греки. Усмехаясь, они сказали:

- Мы пришли тебя развеселить, а то ты скучаешь тут один.

Эти непрошеные гости вели себя, ничуть не стесняясь, как в собственном доме. Расположились на ночлег, обезоруживая своей наглостью, затем достали бутылку. Развеселившись, они закурили и повели пьяную беседу, пересыпая слова отборной бранью. Утром, основательно опохмелившись, старики ушли, предупредив Василия, что вечером вернутся на ночевку. Не прошло и часу, как из леса появились два молодых охотника-армянина. Василий в это время пилил возле кельи дрова. Не задерживаясь, они вновь скрылись среди зарослей, и вскоре оттуда послышались два выстрела один за другим. Увидев возвращающихся армян, послушник спросил, в кого они стреляли.

- Да убили тут двух зайцев, - ответил один из них.

Армяне быстро ушли.

У Василия возникло сомнение. Шли на охоту и вдруг, ни с того ни с сего, возвратились. Почему? Да и зайцев при них не было. Вообще в этих местах он никогда не видел ни одного зайца.

Вечером старики ночевать не вернулись.

Через пять или шесть дней пришел к Василию какой-то незнакомец и стал расспрашивать его о стариках-охотниках. Василий рассказал пришельцу о том, что произошло. Тот спросил, знает ли он армян. Василий откровенно ответил, что одного из них видел несколько раз прежде, а второй ему незнаком. Выслушав его и не сказав ни слова, человек вышел из кельи и отправился по тропе в сторону Георгиевки. Через неделю он снова пришел, но уже не один, а с милиционером. Милиционер объявил, что Василий арестован. Они тщательно обыскали келью и, не найдя ничего подозрительного, повели Василия в Георгиевку.

Арестованный пустынник уже много лет не состоял ни на военном, ни на гражданском учете. Не было у него и документов, удостоверяющих личность. Василий смекнул, что в отделении милиции непременно составят акт, заведут на него дело и будут судить. Когда проходили через огород на Сухой Речке, незнакомец, отделившись от них, направился в келью Ангелины, а милиционер по естественной надобности отошел в сторону и скрылся в зарослях самшита. Василий решил не упускать удобного момента и бросился вниз по косогору знакомой ему тропой. Через полтора часа он уже был у себя в келье. Схватил второпях пиджак, теплую обувь, зимние брюки, шапку и убежал в заросли. У него на примете было одно естественное укрытие, наподобие штольни, в котором обрела себе приют дикая свинья. Вот туда он и спрятался, не вылезая наружу более трех суток.

Как оказалось, незнакомец был сыном одного из тех стариков-охотников, которые ночевали у Василия и потом пропали без вести. В результате беседы с Василием у грека возникла такая версия: его отец имел ценное заграничное ружье, о чем знали все охотники-любители Верхнебарганского охотничьего участка. Решив завладеть ружьем, армяне выследили отца с его товарищем и, чтобы избавиться от свидетеля, застрелили обоих. Коварный грек решил посадить Василия за решетку и потом одного за другим приводить к нему на опознание всех охотников, какие бывали на Верхнебаргинском участке, надеясь, что Василий укажет на знакомого ему армянина. Окаянный и не думал о том, что человек, на которого Василий должен был указать пальцем, сделался бы впоследствии его смертельным врагом. К тому же Василия продолжали бы томить за решеткой вместе с убийцами только потому, что он не имел документов. Легко представить, что ожидало Василия, если бы он вовремя не убежал!

Не успокоившись после исчезновения Василия, незнакомец нанял вертолет и тщательно обследовал всю территорию Верхних Барган. После поисков с вертолета грек собрал семь человек родственников, и они с ружьями устроили облаву на пустынника в окрестностях его кельи. Обошли решительно все места, где только можно было пройти, - но безрезультатно. Господь надежно укрыл Своего верного раба.

Через несколько дней разъяренный нечестивец пьяным пришел на Сухую Речку. Войдя к Ангелине, он потребовал:

- Говори, где Василий! Я уверен, что ты знаешь, где он! За своего отца я перебью здесь всех монахов, какие попадутся!

Видя, что с Ангелиной - только мальчик, ее сын (их родственник ушел в Георгиевку), хулиган вытолкнул юношу из кельи и закрыл дверь на крючок. Злодей пытался изнасиловать бедную женщину, но она отчаянно сопротивлялась, кусала ему руки. Сын кричал и бил палкой в дверь. Не справившись с Ангелиной, бандит воскликнул:

- Я тебя уничтожу!

- Уничтожь, - ответила страдалица.

В келье лежал рулон толи, приготовленный для покрытия крыши. Изувер оторвал от него большой кусок, обернул им Ангелину, обвязал крепко-накрепко веревкой и зажег толь. На Ангелине загорелась одежда. Удовлетворенный содеянным, преступник ушел в Георгиевку. Через двадцать или тридцать минут в келью зашел его родственник.

Обгоревшую Ангелину взяли под руки, довели до дороги и на автобусе увезли в Сухуми. На станции скорой помощи ее спросили - как случилось такое несчастье. Она ответила, что нечаянно уронила на себя с полки горевшую керосиновую лампу. В тот же день Ангелину направили на лечение в клинику.

У Ангелины был еще один сын, живший в Москве. Младший брат написал ему о случившейся беде. Тот прилетел в Сухуми и пришел в клинику. Увидев обожженную мать, он сказал:

- Мама, я сегодня же обращусь в милицию и добьюсь, чтобы этого изверга немедленно посадили!

- Ой, что ты говоришь, деточка! - воскликнула Ангелина. - Как это можно, человека в тюрьму? Нет, нет! Выживу я или умру, ты не подавай в суд. Я полагаюсь на Волю Божию. Господь Сам всех рассудит, ибо Он сказал: Мне отмщение, Аз воздам.

Эти смиренные слова незлобивой женщины-христианки напоминали незабвенное восклицание архидиакона Стефана. Когда еврейские старейшины, книжники и народ побивали его камнями, умирая, он воскликнул: Господи, не вмени им греха сего!.. (Деян.7,60)

Через несколько дней, проведенных в Сухуми, старший сын уехал в Москву. Прошло довольно много времени, почти все ожоги затянулись, остались только два места, не поддающиеся обычному лечению. Врачи решили сделать пересадку кожи. На операционном столе Ангелина скончалась. Оба сына возмущались тем, что мать запретила им привлекать изверга к судебной ответственности. Многие прихожане кафедрального собора разделяли их мнение. Но Ангелина, надо полагать, помнила изречение святых Отцов, которые говорил: "Бог два раза не судит..."

ГЛАВА 53

Подальше от изверга -- Страждущий Василий -- Страшная зима -- Гангрена -- Нежданный благодетель -- Отказ от операции -- Полное исцеление

Тем временем брат-пчеловод спокойно пребывал в своей келье, ничего не зная об этих трагических событиях. Придя однажды на Верхние Варганы к Василию, он весьма удивился полному беспорядку в келье. Все говорило о долгом отсутствии хозяина. Через несколько часов он решил вернуться и по пути зайти на Сухую Речку. Поднялся по косогору до поляны и никого не обнаружил. Догадываясь, что произошло нечто чрезвычайное, пустынник быстро вернулся к себе и на другой же день, утром, уехал в город. В Сухуми он случайно встретил сына Ангелины и узнал обо всем происшедшем.

В воскресенье в храм пришли знакомые монахи-пустынножители и поведали ему еще об одной трагедии. Вблизи Георгиевского перевала жили два молодых монаха. Недавно один из них по какой-то нужде пошел в Георгиевку и не возвратился. Братья предполагают, что его убил тот же коварный грек, который преследует Василия.

Избегая столкновения с этим злодеем, брат вечерним автобусом подъехал к селению Чины. Дождался ночи и с электрофонариком пробрался в свою келью. Собрал все свои книги, иконы, самые нужные вещи и в ту же ночь вернулся к дороге, а утром уехал в Сухуми.

Василий, оставшись один-одинешенек, ночью принес к своему убежищу все продукты, какие хранились на чердаке его кельи, уложив их в три больших улья-лежака. Он очутился между двух огней: на Верхних Варганах жил, как на вулкане, ожидая смерти от коварного нечестивца, а приехать в город не мог по нескольким причинам. У него не было ни денег, ни мало-мальски приличной одежды, ни обуви, ни знакомых. Встреча с первым же милиционером грозила спецприемником, а пчеловод, находясь в городе, при всем желании ничем не мог ему помочь.

Всю осень Василий прожил в своей каменной норе. Пока не было снега, он мог еще ходить по лесу и даже наведываться иногда по ночам в свою келью. Таким образом удалось перенести на новое место все нужные ему вещи и посуду. Ночью он на костре готовил себе пищу, а днем забирался в свое убежище и находился в нем неисходно. Лишь рано утром, или поздно вечером, зная, что в эту пору никто по лесу не ходит, он мог заготовлять для себя дрова на зиму. Когда выпал снег, Василий оказался в крайне тяжелом положении. Надо было оставаться на месте, чтобы не оставить после себя следов. Костер горел всю ночь, и он спал возле него урывками, сидя. Хотя пустынник занес в свое убежище много всякого тряпья, находиться в каменной штольне весь день было невозможно. Все тело дрожало от холода. Ночью Василий наполнял два литровых термоса кипятком и благодаря этому днем чуть-чуть согревался, попивая горячую воду. Хотя зима в этих местах бывает не очень длинная, страдания его были бесконечно долгими. Несчастный с напряженным вниманием прислушивался к каждому шороху. Ему чудилось, что кто-то поблизости ходит и даже тихо разговаривает. Казалось, вот-вот появятся неумолимые преследователи. Любой звук заставлял его вздрагивать.

Наконец, наступила весна, а за ней лето. Они прошли без особых тревог. Но во вторую зимовку в холодной каменной норе он простудился и заболел, повредив себе левое легкое. А на третью зиму у него началась гангрена обеих ног. Ноги до колен все время были высунуты наружу, так как в норе они не помещались. Обрывок целлофановой пленки в период затяжных дождей почти не помогал. С течением времени кожа на ногах омертвела и сделалась черной. Василий едва мог передвигаться при помощи костылей. Смерть казалась неминуемой, и бедняга с равнодушием ожидал ее. В такой глуши, на расстоянии двадцати километров от дороги, не было никакой надежды, что кто-нибудь протянет ему руку помощи.

И вдруг к нему пришел какой-то молодой русский, охотившийся в тех местах на диких свиней. Он подстрелил кабана, и тот с перепугу помчался по зарослям куда глаза глядят, как раз к норе, где находился Василий. Охотник, шедший по окровавленному следу, нечаянно обнаружил пустынника. Увидев его в столь бедственном состоянии, тотчас отправился в Георгиевку, нанял лошадь, посадил страдальца в седло и привез к дороге, где находилась его машина. Затем он отвез Василия к себе домой в Сухуми и сразу же вызвал врача. Врач, осмотрев ноги, сказал, что их надо ампутировать почти до колен. Василий отказался от операции. Тогда хозяин дома, его благодетель, разыскал где-то в городе женщину, которая врачевала подобную болезнь домашним способом. Она стала готовить Василию какие-то растирания и мази, и он очень быстро почувствовал от них облегчение.

В течение двух лет ноги его совершенно исцелились.

Ред. : На этом заканчиваются "Записки современного пустынножителя", которые о.Меркурий вел на протяжении почти тридцати лет, старясь правдиво записать то, что видели его глаза и слышали уши. Нам же, читатель, остается лишь молитвенно вздохнуть о тех бесчисленных рабах Божиих, которые в годы беспримерных гонений "вземши крест" шли за Христом тернистым путем на свою Голгофу.

 

Монах Меркурий. В Горах Кавказа (записки современного пустынножителя). - Паломник, 1996.

СОДЕРЖАНИЕ
http://www.hesychasm.ru/index.htm
 



Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru