СОДЕРЖАНИЕ

Монах Меркурий

“В горах Кавказа”
(Записки современного пустынножителя)

ГЛАВА 16

В келье приозерных монахинь • Незнакомка •Всеобщее изумление • Чудесная история •"Как же ты обошлась зимой без теплой одежды?!" •Молитва идет и во сне • Духовная высота двадцатитрехлетней отшельницы

Вернувшись к монахиням в келью, он почему-то никого не застал и решил прилечь на широкую скамью, служившую вместо лежанки. Но прежде, мельком взглянув в оконце, заметил спускающуюся по склону незнакомку, очень легко одетую. На ней был короткий подрясник, а поверх — матерчатая курточка из простой ткани. На голове —тонкий черный платочек. На ногах — кирзовые сапоги. Подойдя к двери, она прочитала вслух общеизвестную молитву, он ответил: "Аминь".

Войдя в помещение и увидев его, она смутилась и не знала, что говорить. Следом зашла хозяйка кельи, а через несколько минут поспешно пришли остальные монахини. Незнакомка сказала: "Сегодня, впервые за всю зиму, я вышла из кельи и почувствовала, что снег уже осел, уплотнился, так что потихоньку, ни разу не провалившись, дошла до вас".

Все смотрели на нее с крайним изумлением, как на воскресшую из мертвых. Брат ничего не понимал. Оказалось, четыре месяца назад, то есть в ноябре минувшего года, эта молодая монахиня пришла к ним из города в сопровождении одной женщины и хотела у них остаться. Сначала они охотно приняли ее, но потом, посовещавшись, решили отправить назад во избежание возможных искушений. Она была еще очень молода — всего лишь двадцать три года. Если бы о ее появлении узнали сельские хулиганы, то неминуемо совершили бы дерзкий набег с ужасными последствиями.

Это решение крайне опечалило незнакомку. Ей некуда было деться, она приехала издалека и никого здесь не знала. Надев на плечи снова свой рюкзачок, она тихонько поплелась обратно. Одна из монахинь пожалела бесприютную странницу, быстро побежала за ней и, догнав, сказала: "Я провожу тебя до развилки, чтобы ты не сбилась при повороте". Скиталица ответила: "Спаси Господи за благое напутствие". Молча они пошли по извилистой тропе и вcкоре очутились на горном отроге, спускающемся к озеру. Здесь провожатая, о чем-то вспомнив, остановилась и, указывая рукой на заросший густым кустарником склон, пояснила: "Через три километра, вверх по этому гребню, около года назад один мирской человек в густых кустарниковых зарослях построил себе келью, но потом загрустил о жене, оставленной в миру, и ушел из пустыньки. Пойдем, я покажу тебе это место. Ты сможешь там жить, если тебе понравится".

У молоденькой монахини встрепенулось сердце. Слезы радости выступили на глазах. Она поняла, что Господь услышал ее скорбную мольбу о помощи и не оставил пребывать в томящей душу печали. Они свернули с тропы и стали пробираться между кустарниками, хватаясь руками за тонкие молодые деревца и пригнувшиеся к земле ветви рододендронов. Восхождение длилось довольно долго. Подъем был трудным. Им пришлось много раз останавливаться для передышки. Наконец, пришли. Среди высоких деревьев и вечнозеленых зарослей, на специально выровненной площадочке, врезавшейся в глубь пологого косогора, стояла одинокая келья. Место это было сильно затенено широкими кронами вековых гигантов. Лишь кое-где едва проглядывали лучи полуденного солнца. Ликующая подвижница поцеловала дверь, маленькое оконце, многие бревнышки, затем вошла в келью, сделала три земных поклона, прочитала молитву "Достойно есть". Оградила крестным знамением все четыре стены, потолок, пол и осталась здесь жить.

И вот только сегодня, через четыре месяца, она неожиданно пришла сюда вновь. Явное чудо! Монахини задавали ей вопрос за вопросом. Спрашивали, почему она так легко одета и где ее теплая одежда? Пустынница ответила, что оставила все в Сухуми, на квартире хозяйки, к которой имелось у нее рекомендательное письмо. Но потом, в силу обстоятельств, так и не смогла забрать и принести в пустынь.

— А как же ты обошлась без теплой одежды зимой?

— В дровянике той кельи, где я живу, остался большой запас сухих дров. Я топила печь и никуда не выходила из кельи. Вот так и перезимовала...

— А что же ты ела?

— Когда пошла к вам сюда, взяла с собой семь килограммов нечищеного ячменя, который купила в городском ларьке коопторга. Этим ячменем и питалась. Поджарю его на печке, разотру ладонями, отставшую от зерен мякину сдуну, а зерна съем.

—Лицо у тебя не истощенное, — заметила одна из присутствующих, — только очень бледное.

— Это оттого, что оно опухло. — Отшельница надавила пальцем на щеку, образовалась глубокая ямочка и долго не выравнивалась. Сестры, увидев это, исполнились глубокого сострадания и невольно замолчали. После минутной паузы брат решил задать молодой монахине несколько вопросов. Направление беседы изменилось. В руках у гостьи не было четок, и он спросил ее об этом. Она ответила, что в четках не нуждается.

— А как же ты, матушка, без четок исполняешь свое молитвенное правило?

— Я руководствуюсь требованием: "непрестанно молитесь".

— И тебе это удается? — с нескрываемым удивлением спросил инок. Помолчав, гостья ответила:

— Удается, с помощью Божией.

После этого откровенного ответа его охватило желание осведомиться о степени ее иноческого преуспеяния.

—А ночью, во время сна, чувствуешь ли бодрствование своего сердца?

— Да, чувствую.

— А сколько ты спишь?

— Не больше трех часов.

— И в течение этого времени ощущаешь сокровенное действие сердечной молитвы?

— Да я вроде бы и сплю, а вроде бы и не сплю, только все время слышу в себе, что молитва не прекращается.

— А вот теперь, во время нашего разговора, слышишь ли ее в себе?

— Да, да, слышу, — сказала подвижница, а потом с некоторым недоумением добавила: — Ну, как у вас, так и у меня. Я ведь догадываюсь, что вы задаете мне эти вопросы, исходя из собственного опыта...

Он ничего не ответил ей на это замечание. Нечего было и сказать из-за своего духовного убожества.

Брата весьма удивило еще одно важное обстоятельство: когда монахиня зашла в келью, он не заметил у нее ни малейших признаков озноба. Однако беседа продолжалась:

— Чувствуешь ли ты теплоту в сердце?

— Да, есть.

— Хотелось бы еще знать, матушка, прорываются ли в твое сознание хульные помыслы?

— Каким-то неизъяснимым внутренним чутьем я осознаю их приближение, когда они останавливаются как бы над моим ухом. Но мерзкого сквернословия не слышу, только ощущаю их присутствие. Через некоторое время они отходят. Я их не только не принимаю, но даже не слышу.

Наступило время общего вечернего правила. Пустынница отправилась в соседнюю келью. Рано утром монахини надели на нее стеганую ватную телогрейку, голову обвязали толстым шерстяным полушалком. Дали шерстяные носки и продукты: крупу, горох, сухари. Предлагали картофель, но она отказалась. Сказала, что будет питаться, как и прежде, только сухоядением, и ушла по твердому насту к себе.

Удивлению отшельника не было предела. Он глубоко задумался, сравнивая собственное равнодушие с богоугодной ревностью пустынницы. Да и кто бы не подивился тому, что немощная девица-монахиня стала жить в абсолютно неизвестном глухом месте, где-то среди скал на высокой горе, между огромными деревьями, закрывающими небо?! Ведь если с гигантского бука отломится сук и с большой высоты упадет на келью, то в один миг сотрет ее с лица земли вместе с отшельницей. И в такой глуши — случись, не дай Бог, какое-нибудь несчастье — нет никакой надежды на чью-либо помощь, И вдобавок — невообразимые страхования, какими пугает диавол всех новоначальных пустынножителей, особенно в темные осенние ночи, при заунывных совиных криках, похожих на погребальный женский плач. Внезапно трещат корни близ стоящего дерева, словно оно вот-вот упадет на келью. Или поблизости, среди кустарника, раздается глухое рычание медведя. Иногда слышатся шаги и еле уловимый разговор целой толпы людей. А то вдруг глухой полночью разбудит ужасный рев какого-то зверя, появившегося рядом, и до сокровенных глубин потрясет всю душу. Таковы обычные проказы диавола, пакости падших, отверженных духов.

Подумать только! Эта раба Божия не имела ни зимней одежды, ни теплой обуви, ни — самое главное — запаса продовольствия. И тем не менее решилась остаться на зиму. Одна! В диком лесу!

Ночью брат долго размышлял, вспоминая жития святых, древние патерики, рассказы современных пустынников. И пришел к однозначному выводу: молоденькая отшельница (назовем ее схимонахиня 3.) обладала крайне редкой, просто невероятной самоотверженностью и была готова без малейшего саможаления пройти через любые искушения. Она имела непоколебимую веру в Бога и несомненную надежду на всеблагой Божий Промысл.

Исаак Сирии в слове 49-м пишет: "Как скоро человек отринет от себя всякую видимую помощь и человеческую надежду, и с верою и чистым сердцем пойдет вослед Богу: тотчас последует за ним благодать, и открывает ему силу свою в различных воспоможениях. Сперва открывает в этом явном, касающемся до тела, и оказывает ему помощь промышлением о нем, чтобы в этом всего более мог он восчувствовать силу о нем Божия Промысла. И уразумением явного уверяется и в сокровенном, как и свойственно младенчеству его мыслей и житию его. Ибо как иначе уготовляется потребное для него, когда о том и не заботился? Многие удары, приближающиеся к нему, часто исполненные опасностей, проходят мимо, когда человек о них и не помышлял: между тем благодать неощутимо и весьма чудесно отражает от него это, и хранит его, как питающая чад своих птица, которая распростирает над ними крылья свои, чтобы не приблизился к ним от чего-либо вред. Благодать дает ему видеть очами своими, как близка была к нему погибель его, и как остался он невредим. <...> Бог силу Свою показует в спасении его. Ибо никогда человек не познает силы Божией в покое и свободе; и нигде Бог не являл ощутительно действенности Своей, как только в стране безмолвия и в пустыне, в местах, лишенных разговоров и смятения, какие бывают у живущих с людьми... "("Творения", издание 3-е, Сергиев Посад, 1911, с. 316-317,319).

Чтобы пояснить мысли преподобного Исаака Сирина на конкретном примере, расскажем об одном интересном случае.

ГЛАВА 17

Барганская пустынь Искушение схимонаха Серафима • На грани голодной смерти • Помощь от Бога • Отшельник спасен • "Если я ем вареную пищу, сердце мое возносится"• Старик, по прозвищу "Отче наш" Блаженная кончина молитвенника-мирянина

Немногим более двадцати лет тому назад, схимонаху Серафиму, который был тогда еще не слишком стар, удалось пробраться в Бараганскую пустынь. Монахи покинули это место из-за жестокого гонения советских властей. Здесь, далеко в горах, окаймленная крутыми отрогами горных хребтов, затерялась небольшая долина, покрытая труднопроходимыми кустарниковыми зарослями вперемежку с мелким разнолесьем. Посередине долины старец обнаружил обширный участок пахотной земли и три пустые келий по краям. В одной из них он и поселился.

Схимник принес с собой орудия первой необходимости: лопату и топор. Взял также достаточно семян кукурузы, фасоли, свеклы, моркови и щавеля, прихватил для посадки три картофелины. Пока силы его еще были свежи, он вскопал весь участок и засеял семенами. Увлеченный работой, старец и не заметил, как принесенный им запас продуктов подошел к концу. Пришлось ему питаться съедобными травами: крапивой, лопухами и молодыми всходами папоротника, которые росли кое-где по окраинам огорода. Помощи ждать не от кого. Населенные места — далеко, а питаться одной травой — значит медленно умирать...

Однако старые кавказские пустынножители несомненно верили учению святых Отцов, что если монах твердо решит уйти из мира ради богоугодного трудничества и, попав в пустыню, умрет от голода, его кончина — не безрассудное самоубийство, но, напротив, богоугодное мученичество.

Преподобный Исаак Сирин так говорит об этом в 60-м слове: "Без негодования, добровольно приими за Бога временные страдания, чтобы войти в славу Божию. Ибо если в подвиге Господнем умрешь телесно, Сам Господь увенчает тебя, и честным останкам твоим дарует Бог честь мученическую <...> Ибо если не умрешь добровольно чувственною смертью за благость Божию, то поневоле умрешь духовно, отпав от Бога"'(там же, с.463).

Отец Серафим решил все свое упование возложить на Бога и, если надо, умереть в своей пустыни. Конечно, он мог бы возвратиться в мир на летний период и в греческом селении наняться к кому-нибудь батраком, время от времени наведываясь на свой огород и обрабатывая его. Но схимник отверг эту возможность в надежде на помощь Божию. Имея при себе Святые Дары, старец ежедневно причащался в ожидании кончины. Потянулись тяжелые дни испытаний. Воин Христов бесстрашно смотрел смерти в глаза, надеясь только на Бога и нисколько не сомневаясь в правильности принятого решения.

Наступил крайний упадок сил. Пустынник уже едва таскал ноги. Но вот кончилась и съедобная трава. Отступать было поздно. Теперь даже при желании он не смог бы пройти 15 километров по узкому Джампальскому ущелью до ближайшего селения. Именно в это время неизвестно откуда к келье вдруг подъехал на лошади какой-то человек и обратился к схимнику:

Дедушка, не угостишь ли ты меня чайком?

—Ах, мой милый, — с горечью ответил ему семидесятидвухлетний старец, — угостил бы, да нечем тебя угостить. Забыл я даже тот день, когда в последний раз пил чаек-то.

— А что случилось, дедушка?

— Да вот продукты у меня все кончились. Уже девятнадцатый день питаюсь одной травой. А сегодня даже и тра- вы не стало вокруг: всю съел.

Ой, дедушка, у нас в балагане лежит целый мешок кукурузной муки. Мы ее сами не едим, потому что она немного прелая. Сходи, забери эту муку. Она тебе пригодится... Пойди вот этой тропинкой до ручья. Потом она повернет вверх по течению, и там...

Старец, махнув рукой, прервал его:

— Не рассказывай, сынок! У меня уже все равно нет сил ходить. Вон, под косогором, вижу: растет крапива, а я боюсь идти туда. Спуститься под уклон — может быть, и спущусь, а вот выбраться оттуда наверх уже не смогу.

Ничего не ответив, всадник повернул лошадь вспять и быстро уехал вверх по тропе. Прошло около часа. Вдруг схимник увидел, что тот возвращается, ведя лошадь за поводья. На седле лежал привязанный веревками мешок. Незнакомец подошел к келье, развязал веревки, снял с седла поклажу и сказал: "Вот, дедушка, мука. Забери ее". Но старец, чувствуя, что мешок ему не поднять, попросил занести его в келью. Добрый человек сделал и это, затем попрощался и, вскочив в седло, умчался вниз по тропе.

Отшельник слезно возблагодарил Господа за Его милость, явленную через человека, и каждый день с великим усердием молился за своего благодетеля. Силы у отца Серафима постепенно восстановились, и он продолжал неустанно трудиться духовно и физически. Кукурузной муки хватило на все лето, и отшельник благополучно дожил до желанной поры, когда, наконец, на огороде поспел урожай.

Возможно, прочитав эти строки, кто-то усмехнется: "Это же просто случайность. Чему удивляться? Тем более, что мука была прелой и ее все равно никто не стал бы есть!" Но именно в этом верующий человек усмотрит премудрость Божию. Разумеется, Господь мог бы пропитать старца-схимника сверхъестественным способом, как, например, питал в пустыне манной сынов Израилевых (Исх.16) или пророка Илию при потоке Хорив, когда ворон приносил ему хлеб и мясо утром и вечером (3 Цар. 17.3-6), или как бедную вдовицу вместе с ее сыном в Сарепте Сидонской (3 Цар. 17,9-16). Перечень подобных примеров, когда Господь чудесным образом помогал Своим рабам, можно было бы продолжить. Но дело в том, что все мы, в той или иной мере, страдаем от тщеславия и гордости. Если бы старец Серафим получил помощь непосредственно от Бога, то впоследствии это непременно стало бы поводом к душепагубному самопревозношению. И получилось бы по монастырской поговорке: "Если ты, малое получив, стал нетерпим братством, чтобы стало с тобой, если б получил великое?" Поэтому Господь помог ему самым простым способом и надежно оградил от самомнения и высокоумия.

А вот схимонахине 3. Бог даровал особую крепость сил, чтобы выжить зимой в предельно суровых условиях, совершенно невыносимых для обыкновенного плотского человека. Невзирая на ужасную зиму, она ничуть не охладела в подвиге, не поддалась малодушию и отчаянию. Казалось бы, из-за крайнего истощения на какое-то время можно было бы и ослабить пост. Приозерные монахини даже предлагали ей остаться у них, чтобы восстановить силы нормальным питанием. Но самоотверженная схимница, ведомая пламенной ревностью к Богоугождению, немедленно возвратилась в свою пустынь, чтобы пребывать в возлюбленном уединении. Ее ухода и отказа от помощи никто тогда не понял. Лишь много позже она обмолвилась: "Когда я начинаю есть вареную пищу, сердце мое возносится". Словам этим монахини не придали никакого значения, поскольку опытом не познали подобного состояния. Это был личный опыт конкретного подвижника, отличающийся от опыта других, и схимница поступала, сообразуясь именно с этим личным опытом. А руководить ею в этой ситуации мог только Сам Господь.

Внимательно читая жития великих подвижников древности, мы видим, что они избирали для себя самый суровый образ жизни по слову святого Евангелия: Входите тесными вратами... тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь... (Мф.7,13-14). Святые Отцы ни в чем не давали себе ни малейшей поблажки и ни на йоту не уклонялись от узкой, тернистой стези бескровного мученичества.

Эти ревностные труженики Господни, главная цель которых заключалась в стяжании благодати Святого Духа, к числу первых добродетелей причисляли и добродетель поста, опытно зная, что "к сытому чреву благодать не подойдет".

Однако и они не всегда удостаивались того, что даровал Бог молоденькой схимнице в самом начале подвижнических трудов. Поистине — это редчайшее и предивное чудо! Господь одарил ее самодействующей сердечной молитвой, которая не прекращается даже во время сна, по слову Священного Писания: Аз сплю, а сердце мое бдит.

Святые Отцы пишут об умном делании и призывают всех к сему душеспасительному молитвенному подвигу. Святитель Григорий Палама, архиепископ Солунский, живший в XIV веке, учит:

"Пусть никто не думает, братья мои, христиане, будто одни лица священного сана и монахи, долг имеют непрестанно и всегда молиться, а не миряне. Нет, нет; все мы, христиане, имеем долг всегда пребывать в молитве.

Блаженны те, которые навыкают сему небесному деланию, потому что им побеждают всякое искушение злых бесов.

Им погашают бесчинные пожелания плоти. Сим деланием умной молитвы укрощаются страсти. Им низводят росу Духа Святого в сердце свое.

Сия умная молитва восходит до самого престола Божия и, как кадило, благоухает пред Господом.

Сия умная молитва есть свет, просвещающий душу человека и сердце его воспламеняющий огнем любви к Богу".

В жизнеописании сего святого архипастыря вкратце упоминается, что отец его, раб Божий Константин, был придворным вельможей и ежедневно занимался государственными делами. Кроме того, ему приходилось постоянно заботиться о жене, детях и большом домашнем хозяйстве. И при всем этом он непрестанно молился.

История свидетельствует: многие люди, подобно вельможе Константину, жили среди мира и ревностно искали спасения через прилежное занятие непрестанной молитвой.

А вот что случилось уже в наше время.

Один мирянин в церковной проповеди услышал, что все христиане должны приучаться к непрестанной молитве. И он стал понуждать себя непрестанно творить молитву Господню — "Отче наш". Сразу же появилось множество помех: прежде всего—забывчивость и леность. День заднем, месяц за месяцем, год за годом проходили в молитвенном трудничестве. С течением времени, по мере своего преуспеяния, этот человек стал все больше и больше удаляться от мира. Молитвенный подвиг похитил его из круговорота общественной жизни с ее обычным празднословием, злоречием и пересудами; вынудил прекратить общение даже с близкими людьми. Постепенно выработался твердый молитвенный навык. Зловредные недуги: забвение, отягощение ума и леность незаметно исчезли. И все же молитву редко удавалось произносить полностью. Хозяйственные заботы отвлекали. Приходилось, остановившись на половине, тут же возвращаться к началу.

Вот, например, собирается он с сыновьями ехать в поле и во время этой суеты произносит вслух: "Отце наш, Иже еси на небесех, да святится имя Твое..." Но увидев, что старший сын уже выезжает со двора, кричит вдогонку: "Филька, борону по пути сбрось возле ближних полос". И начинает сначала: "Отче наш, Иже еси на небесех..." Потом, перестав молиться, обращается к меньшему сыну: "Фомка, косу захвати с собой. Возле новой делянки травы накосим". А сам опять: "Отче наш, Иже еси на небесех..."

Сельские мужики дали ему прозвище "Отче наш", и когда о нем вспоминали в его отсутствие, называли только по прозвищу.

— Кто запоздал с уборкой сена на своем покосе?

— Да "Отче наш".

— Чья там изгородь свалилась на поле?

— Да "Отче нашего".

Постоянное подтрунивание нисколько не смущало духовного труженика. Он неотступно продолжал свой молитвенный труд до последнего часа. И кто не дивился его спокойной кончине! Просветленное лицо приняло неизъяснимо блаженное выражение, и в глазах умирающего изобразилось душевное умиление — свидетельство богоугодной жизни...

ГЛАВА 18

На престольном празднике в кафедральном соборе •Плакат с грехами на спине схимница •Прозрение архиерея • Желание бесчестия •Два великих подвига души

Незаметно пролетели двое суток в скиту на озере у гостеприимных сестер-монахинь, пора было отправляться назад, в горы. Ранним утром, по проторенному ранее следу, брат тронулся в путь. Благополучно спустился он к реке и пошел в ледяной воде по руслу против течения, переходя от берега к берегу. После полудня он был уже дома.

Весна в этом году выдалась поздней. На небе — ни малейшего просвета. Часто порошил мелкий снежок, дул холодный ветер, пронизывая до костей. До начала апреля — ни одного солнечного дня. Снег сходил очень медленно...

Несколько обжившись в горах, братья, на основании прежних своих наблюдений за погодой, могли уже предполагать, что во второй половине весны, как только исчезнет облачность, погода резко изменится, наступит жара и тогда на вершинах начнется быстрое таяние снегов. Вода в реке за неделю поднимется так, что ходить по ней будет уже невозможно. Но и через горные перевалы добираться до озера, даже если снег уже осядет и перестанет проваливаться, будет невероятно трудно.

Между тем, приближалось время посадок, а у пустынников почти еще не было никаких семян: ни огурцов, ни свеклы, ни моркови, ни капустной рассады. Семена нужно было закупать в городском магазине, куда их обычно завозили только во второй половине апреля. Времени терять было нельзя, и до начала таяния снегов решили отправить в эту командировку брата-пчеловода, поскольку только он один из всех отшельников имел паспорт. У остальных не было никаких документов, удостоверяющих личность.

В начале апреля заросли лавровишни на прибрежном склоне освободились, наконец, от снега и расправились. Пчеловод свободно прошел сквозь них и без снегоступов легко добрался до приозерных монахинь. Здесь он заночевал, а утром, простившись с сестрами, спустился к автодороге и на попутном лесовозе уехал в Сухуми. Однако расчеты на быстрое возвращение в пустынь оказались несбыточными: семена в продажу еще не поступали, и в городе пришлось задержаться надолго.

Благовещение Пресвятой Богородицы, — престольный праздник кафедрального собора — пришлось в этом году на крестопоклонную седмицу Великого поста. Накануне вечером прихожанам объявили, что в день праздника будет совершена только одна, поздняя литургия. Исповедь назначили за два часа до ее начала.

Утром в ожидании исповеди в церкви собралось столько причастников, что они почти наполовину заполнили храм. Впереди, возле амвона, стояла приозерная отшельница — схимонахиня 3. На спине у нее висел огромный картонный плакат, весь исписанный крупными буквами. Брат подошел поближе и застыл от изумления, прочитав то, что на нем было написано.

Девица-схимница отважилась на чрезвычайный поступок: перед многочисленным собранием верующих она обвинила себя в самых отвратительных блудных грехах, якобы содеянных ею, поместив на плакате целый список невероятных мерзостей. И теперь, принося принародно покаяние, она просила у всех прощения и молитв...

Когда подошла ее очередь идти на исповедь, пустынница поднялась на солею, приблизилась к священнику и повернулась к нему спиной. Он прочитал написанное и, ничего не ответив, исчез в алтаре. Через две минуты снова вышел, но уже в сопровождении архиерея и, указывая пальцем на плакат, сказал: "Владыка, я не могу допустить ее до причастия, у нее столько смертных грехов!.." Архиерей прочитал эту жуткую исповедь, улыбнулся и ответил: "Нет, нет, не бойся, допусти..."

Опытный архипастырь понял, конечно, причину, которая побудила молодую монахиню взвалить на себя столь немыслимые обвинения, тем более что среди перечисленных ею грехов были такие, какими женщина согрешить не может. По-видимому, она просто переписала откуда-то этот список, даже не понимая значения того или иного греха. Получив архиерейское благословение, священник прочел над ней разрешительную молитву и допустил до причастия. Она сняла со спины плакат, свернула его и спустилась с амвона...

Поступок схимницы вызвал немалый соблазн. Прихожане недоумевали. Приозерные монахини, стоя поодаль, плакали от досады, говоря: "По простоте и неопытности люди могут поверить в подобную глупость! И что это ей, окаянной, взбрело на ум писать такие гадости?! Теперь повсюду может разнестись худая молва о том, что все мы, живущие в пустыне, повинны в том же".

Но вот окончилось богослужение. Брат-пчеловод, выйдя на улицу, решил дождаться молодую пустынницу, чтобы расспросить о причине ошеломившего всех поступка. Остановленная его вопросом, она как бы нехотя ответила: "Простите, после принятия Святых Тайн я разговаривать ни о чем не буду, чтобы не лишиться того неизреченно отрадного состояния, которое сейчас испытываю. Скажу только, что причина моего поступка—желание бесчестия, о котором вы, по-видимому, еще не имеете понятия, — и добавила, — Вы помните, что Господь сказал: Горе вам, когда все люди будут говорить о вас хорошо!(Лк.6,26)7" Поклонилась и ушла.

Через несколько лет, когда брат напомнил схимонахине этот случай, она поведала ему, что в то время, имея высокоблагодатное состояние, она почувствовала, как бы еще издалека, приближение помыслов самопревозношения и гордыни. Испугавшись их усиления, а главное — боясь потерять благодатное состояние, она решила опередить их ответным ударом. С этой-то целью схимница и написала злополучный плакат, желая до крайности унизить себя и тем отбить бесовское искушение. И действительно, атака демона гордыни — одного из самых сильных демонов — была разбита наголову. А Господь, против ожидания, покрыл и саму схимницу и приозерных монахинь. Разговоры об этом случае быстро утихли и не получили дальнейшего распространения.

Симеон Новый Богослов учит, что всякой богобоязненной душе предлежат два великих подвига: первый — получить благодать Святого Духа, потому что и возможности нет ступить кому-либо на путь спасения и тем паче шествовать по нему, если не получит он наперед таинственной благодати Всесвятого Духа. Второй, более тяжкий — не лишиться сей Благодати, полученной со многими потами и трудами. Этот великий подвиг сохранения Благодати предлежит душе до последнего издыхания.

ГЛАВА 19

Снова в пустыню -- Через реку 27 раз -- 13-й переход -- Течение уносят -- Спасение на краю гибели -- Невыносимый холод -- Снова в воде -- Черепашьим шагом - к дому

Сразу же после праздника Благовещения брат-пчеловод, удачно завершив все свои покупки, поспешил уехать из города. Погода, как братья и предполагали, уже изменилась, настали жаркие дни и уровень воды в реке мог начать расти день ото дня. Малейшая просрочка грозила немалыми осложнениями.

Переночевав в селении, еще до зари пустынник отправился в путь. Задолго до полудня он вышел на южный берег озера и остановился, с тревогой прислушиваясь к далекому шуму горной реки. Затем прошел по прибрежной низине, сплошь изрытой глубокими впадинами, окаймленными невысокими дубами, поднялся по косогору на возвышенность и присмотрелся к озеру. Цвет воды еще не изменился, и пустынник подумал, что вода в реке не успела еще подняться высоко.

В полдень он подошел к кельям приозерных монахинь и, не задерживаясь, двинулся дальше, в надежде добраться до пустыни к вечеру. Перебравшись по скалам на другую оконечность озера, вновь спустился к нему, но теперь уже с севера, и не на шутку встревожился, увидев мутную реку. Однако поразмыслив, он все же решился идти по ней - уж очень не хотелось возвращаться к приозерным кельям и терять завтрашний день. Надел поверх резиновых сапог с длинными голенищами дерматиновые брюки, перевязал их ниже колен тонкими шнурами, взял длинный шест и вошел в воду.

Река у озера оказалась неглубокой, но идти по ней было невообразимо трудно. Предстояло двадцать семь раз переходить с берега на берег, от плеса к плесу. Однако чем выше поднимался брат, тем глубже становилась река, стиснутая крутыми стенами прибрежных скал. Преодолев примерно пять километров, он в десятый раз вошел в ледяную воду и с великим трудом переправился на другой берег. Вода из-за сильного напора просочилась сквозь швы дерматиновых брюк и попала в сапоги. Казалось, одиннадцатый переход не осилить. Но, к своему удивлению, путник преодолел его на редкость легко. Ближе к верховью русло все чаще преломляли утесы. Течение возле них усиливалось. Появились водовороты.

На тринадцатом переходе бурный поток стремительно несся навстречу, вздымая высокие волны... Отшельник вошел в реку и с неимоверным напряжением добрался до середины - самого глубокого места, едва удерживаясь на ногах под сильным напором воды. Вернуться назад было уже невозможно, так как ему пришлось бы тогда на несколько секунд повернуться спиной к течению, которое его сбило бы мгновенно. Опираясь на длинный шест, не поворачиваясь, он стал пятиться вниз по течению, думая перейти реку немного ниже намеченного. Вдруг шест, наткнувшись под водой на какую-то плоскую каменную плиту, соскользнул с нее. Исчезла точка опоры, его сбило с ног, и он плашмя упал в воду. Грубые дерматиновые брюки, туго перевязанные ниже колен, сковывали движение. Бурное течение неудержимо несло его вниз, к водовороту...

С неимоверным трудом, явно не без помощи Божией, брат выбрался на противоположный берег совсем близко от страшного омута у подножия скалы, в который его неминуемо засосало бы, останься он в воде еще на мгновение. Вся одежда вымокла насквозь. По телу струились ледяные потоки. Мышцы сковал невыносимый холод. Начался жуткий озноб, зубы забарабанили, выбивая неимоверную дробь. Едва ли читатель может представить себе весь ужас подобного положения!..

От пережитой опасности и холода мысли путались в голове. Что предпринять: идти дальше или вернуться назад, хотя пройдена уже почти половина пути? Мысленно обратившись к Богу за помощью, отшельник заставил себя сосредоточиться и начал рассуждать: "Возвращаться к монахиням - уже бессмысленно. Во-первых, пришлось бы вновь многократно переправляться через реку с риском для жизни. Во-вторых, даже если бы удалось вернуться к ним поздно вечером, нельзя было бы переменить одежду: у них не во что переодеться. Остается еще одна возможность: подняться по распадку к летней тропе и по ней добраться до пустыни. Но в этом случае придется преодолеть пять перевалов. На это уйдет не менее пяти часов, а вечер уже наступил. Итак, впереди - неизбежный ночлег в горах! Но чем он может закончиться, если на мне нет сухой нитки, а спички я забыл взять с собой?! Нет, остается единственный выход, - хотя бы и вплавь, но все же продолжать свой путь вверх по реке".

Усилием воли пустынник заставил себя двинуться дальше, преодолевая сопротивление закоченевших членов. Каким-то чудом он благополучно миновал четырнадцатый переход, потом еще и еще и даже немного согрелся в движении. На двадцатом переходе его опять сбило потоком, однако, упав в воду, он уже не почувствовал того леденящего холода, какой испытал при первом падении. Ноги, находясь в движении, согрели воду в сапогах, а дерматиновые брюки все-таки предохраняли от попадания новых порций холодной воды. К тому же, слава Богу, на нем была надета власяница - рубашка, связанная из шерсти, которая, даже промокнув насквозь, неплохо сохраняла тепло.

Поздно вечером, преодолев последнюю, двадцать седьмую переправу, путник едва смог выбраться на берег: не было сил. С трудом стянул с себя дерматиновые брюки и повесил на первый попавшийся куст. Затем вылил воду из сапог, выкрутил обмотки и как смог отжал верхнюю одежду. После этого, почувствовав значительное облегчение, черепашьим шагом, уже в потемках, добрел до своей кельи.

Из каждого происшествия пчеловод привык делать выводы на будущее. Вот и сейчас, проболев бронхитом три недели после приема ледяных ванн, он решил: "Никогда нельзя действовать необдуманно, утешая себя безрассудным "авось, пронесет"! Как только возникает первое сомнение, нужно откладывать выполнение задуманного до более удобного случая. Если бы я, увидев мутный поток, вернулся к монахиням, переночевал у них, а на другой день рано утром ушел бы в свою пустынь через горные перевалы, то не потерял бы, валяясь в постели, три недели из желания сэкономить один день. У меня же получилось по старинной пословице: поспешил - людей насмешил".

ГЛАВА 20

Странности совместной работы -- Брат-ленивец -- Больной служит здоровому -- Красная повязка -- Наконец-то непрестанная молитва -- Ночлег в охотничьем балагане -- Бесовские страхования

Но вот начались весенние работы на огороде. Учитывая прошлогодние трудности с продовольствием, братья решили расширить посадочные площади. Под них нужно было валить лес, корчевать пни, убирать с площадки огромные камни, скатывая их с помощью лаг вниз по склону. На плечи брата-пчеловода легла двойная нагрузка: вместе с работой на огороде одновременно заниматься и пасекой, ежедневно подкармливать пчел сахарным сиропом, изготовлять и наращивать дополнительные рамки, а затем устанавливать их в ульи. Кроме того, он делал черенки для лопат, граблей и кирок, часто точил пилы и топоры. Но вот какое странное явление он заметил: как только ему случалось отлучиться с огорода по какому-либо делу, работа сразу же останавливалась. Все садились отдыхать до тех пор, пока он не возвращался. Каждый, вероятно, думал: "Теперь он где-нибудь отдыхает, отдохнем и мы".

Как ни странно, ранним утром происходило нечто подобное. Если пчеловод не оставлял какое-либо начатое им дело и не шел трудиться на огород, никто и не думал выходить на общие работы, даже если тот бывал занят на пасеке до полудня. Брат-ленивец усердствовал меньше всех. Ни на кого не взирая, он раньше других садился отдыхать, говоря: "Мария же благую часть избра, иаже не отымется от нея"(Лк.10,42), и сидел без зазрения совести дольше всех, перебирая четки.

Несомненно, ревность к молитвенному деланию весьма похвальна. Но возникал законный вопрос: если бы все братья только молились, то кто бы их кормил и выполнял необходимые хозяйственные обязанности? Как известно, во все века монастырские старцы-наставники внимательно следили за своими подопечными, одергивали своевольных, наказывали ленивых и принуждали их строго соблюдать установленные монастырскими уставами порядки. Но здесь, в горах, хотя братья и жили совместными трудами, общего руководства они были лишены, а потому появилась беспрепятственная возможность проявлять своеволие.

В делах молитвенного трудничества брат-ленивец для всех был достойным примером. Обычно, ни минуты не помедлив, он всегда вовремя начнет молитвенное правило. Не проспит и часы ночного бдения. В полночь, как только прозвенит будильник, он быстро, будто по военной тревоге, подымется со своей лежанки, сделает три земных поклона, чтобы преодолеть состояние сонливости, и сразу же станет на полунощницу. Однако сей молитвенник постоянно увиливал от общих работ, возлагая их на плечи ближних, что приводило к различным искушениям.

Ленивец жил в одной келье с больным братом, который в полном смысле слова сделался его слугой и один занимался всеми житейскими делами по келье: мытьем пола, заготовкой дров, топкой железной печки и проч. "Хозяин" только читал книги или "тянул" четки. Но что самое удивительное - у него раньше всех началось внутреннее действие непрестанной молитвы, отпала и необходимость пользоваться четками. Позже других непрестанная молитва появилась у брата-пчеловода. Это долгожданное состояние, о котором все имели лишь отвлеченное понятие из прочитанных аскетических книг, теперь вдруг возвеселило каждого поочередно, воодушевив надеждой на возможность дальнейшего преуспеяния.

Для того чтобы напоминать себе о часто ускользавшей молитве, пчеловод в свое время придумал маленькую хитрость. На кисть правой руки он повязал красную тряпицу, чтобы она мелькая во время работы перед глазами, напоминала ему о необходимости возобновить утерянную молитву. Но вот пришел, наконец, долгожданный момент, и красная повязка стала уже не нужна. Самодвижная непрестанная молитва пошла легко, при любом деле, без понуждения. Не прекращалась она и во время исполнения молитвенного правила. Приходящие помыслы без труда отсекались. Однако во сне никто из братьев этой молитвы в себе не ощущал. Она останавливалась.

Наконец, закончились длившиеся более месяца огородные работы. Брату-пчеловоду захотелось увидеть: продолжается ли еще половодье на реке. Захватив топор, он спустился по горному склону к берегу. В одном месте, где река промыла глубокое русло, вдоль крутых берегов росла высокая и не слишком толстая ольха. Решив перебраться на другую сторону, он срубил два дерева. Они упали очень удачно. Получился мостик, по которому он легко переправился на противоположный берег и направился к озеру.

Еще ранней осенью на склоне ближнего отрога, пчеловод заметил незнакомую тропу, и сейчас ему захотелось выяснить, куда она ведет. Кое-где поперек тропы лежали огромные деревья-валежины, достигавшие метра в диаметре. В них были кем-то пропилены широкие проемы, чтобы можно было легко пройти, не перелезая через огромные стволы. Долго шел по тропе, пока, наконец, она не вывела его к охотничьему балагану. Построен тот был добротно. Внутри с обеих сторон были сделаны нары для ночлега, посередине место для костра и поленница нарубленных дров. Теперь стало ясно, что тропу проложили когда-то охотники-промысловики из селения, лежавшего на другой стороне хребта, от которого ответвлялся этот отрог. Путник двинулся дальше. Впереди открылась седловина, через которую тропа, извиваясь меж громадных камней, уходила на другую сторону хребта.

Чтобы определить время, пустынник взглянул на небо и понял: пора назад. Солнце уже склонилось к западу, касаясь далеких вершин с розовыми снегами. Нужно было спешить, но топор, который он держал в левой руке, мешал хвататься за ветви кустов при спуске, что сильно замедляло движение. Наступал вечер. Быстро темнело, а до кельи было еще далеко. Решил ночевать в балагане...

Подошел к нему уже в темноте, открыл дверь, сел на нары и только собрался прилечь, как вдруг вспомнил: "Охотники здесь спят только осенью и зимой, когда уже нет ни змей, ни скорпионов, ни клещей. Но сейчас ложиться на них опасно. Весной и летом скорпионы имеют самый сильный яд. Один укус может быть смертельным". Он поднялся, нащупал в настиле две широкие отесанные жерди, положил их поперек балагана между двумя лежанками. Получилось удобное сиденье. Собрался уснуть сидя, но через час почувствовал дрожь во всем теле.

В высокогорье, в течение всего лета, как только скрывается солнце, становится так холодно, что даже в июле на ночь приходится надевать теплую одежду. На пчеловоде же была только рваная душегрейка с вытертым мехом поверх насквозь мокрой от пота рубашки.

Курящие мирские люди всегда имеют при себе спички. А монахи, хотя и живут в горах и часто сталкиваются со всевозможными, иногда катастрофическими "случайностями", почему-то почти всегда забывают захватить их с собой. А как было бы хорошо разжечь сейчас костер и обогреться! Но, увы, снова нет спичек...

Он расстегнул воротник рубахи и стал дышать внутрь, стараясь, чтобы теплый воздух попадал на левую часть грудной клетки, туда, где сердце. Наконец, удалось немного согреться. Дрожь прекратилась. Постепенно рубаха на теле высохла.

Пчеловод уже засыпал, как вдруг сквозь сон услышал звон колокольчика, приближающийся откуда-то с горы. У самого балагана звон прекратился, послышались шаги. Кто-то остановился за дверью. Отшельник в недоумении и страхе прислушался. Вокруг - тишина. Лишь заунывные крики совы да продолжительный писк санополчков, прячущихся в зарослях рододендрона. Нащупал в темноте топор и положил рядом. Через некоторое время вновь послышался приближающийся звон колокольчика, таинственный незнакомец снова подошел к балагану. Эта диавольская шутка повторялась трижды в течение ночи. Но когда таинственные шаги приблизились к балагану в третий раз, дверь неожиданно распахнулась и с такой силой ударила о стену, что содрогнулся весь домик. Брат, находясь среди непроглядной тьмы и ничего не видя, вздрогнул от ужаса и вскочил, ухватившись за топор обеими руками. Казалось, сейчас произойдет что-то невероятное...

Но ничего не случилось. Снова наступила тишина. Отшельник ощупью нашел в темноте дверную ручку, захлопнул дверь и сел на прежнее место. Однако после столь сильного потрясения ни на минуту не смог больше сомкнуть глаз до самого утра. Как только рассвело, он вышел из балагана и тщательно осмотрел поляну вокруг балагана. Никаких следов найти не удалось. Ночное представление устроили демоны!

ГЛАВА 21

"Все ульи сброшу со скалы!" -- В город за сахаром -- Внезапный ливень -- Под ногами - бездна -- Ненадежный мост -- в попутной машине -- Молчанке ума Хотя весенние работы на огороде были закончены и братья могли позволить себе отдохнуть, у пчеловода такой возможности не было, приходилось трудиться на пасеке не покладая рук. Нужно было расширить пчелиные гнезда и приготовить пчел к искусственному роению. Ослабевших за зиму пчел приходилось ежедневно подкармливать сахарным сиропом. Несмотря на строгую экономию, запас сахара истощился. Узнав об этом, ленивец возмутился: "Где это слыхано, чтобы кормить пчел сахаром?! Наоборот, от них надо брать, а не им давать. Как только ты куда-нибудь уйдешь с пасеки, я все ульи сброшу со скалы в реку!" Объяснения не помогали. Ленивец продолжал угрожать. Зная его агрессивность, на следующее утро пчеловод отправился в город за сахаром.

Сойдя с горы уже знакомой тропой, путешественник очутился в широко раскинувшейся долине. Неожиданно погода изменилась, послышались раскаты грома, небо потемнело, и через пятнадцать минут на землю обрушились потоки дождя. Привыкнув к внезапным переменам погоды, пчеловод всегда носил в рюкзаке широкую целлофановую пленку. Теперь он вынул ее и, накрывшись с головой, продолжал путь. Чтобы видеть дорогу, ему приходилось держать пленку на поднятых руках. Вода затекала в рукава одежды, и тогда он останавливался, чтобы вылить ее. Когда уставали руки, он опускал пленку на голову и плечи. Струящаяся по целлофану вода сильно ухудшала видимость, приходилось идти почти вслепую, часто спотыкаясь о камни.

Но вот, наконец, дождь прекратился. Пчеловод убрал пленку в рюкзак и ускорил шаг. Вскоре он увидел впереди какую-то промоину и, подойдя ближе, в ужасе отпрянул. Путь ему преградила глубокая расселина. Ширина ее была не более трех с половиной метров, но глубина представлялась необозримой бездной. Сердце сжалось при мысли о том, что могло бы с ним случиться, если бы он все еще шел с опущенной на глаза пленкой...

Присмотревшись, он заметил, что вдоль самого края расселины пролегала узкая тропиночка, протоптанная стадом домашних коз. Удивительно, как эти животные, ничуть не смущаясь, преспокойно ходят по ней несколько раз в день, не обращая никакого внимания на глубокую пропасть. Вскоре он нашел мостик из тонких бревен без перил, перешел по нему на другую сторону и через некоторое время оказался на шоссе.

Шофер попутной машины тоже, как выяснилось, был пчеловодом какой-то городской организации, которая имела свою пасеку в предгорье, на левом берегу Келасури. Когда пустынник заговорил с ним о хлипком мостике через страшную расселину, шофер с возмущением рассказал, как два месяца тому назад, ночью, во время сильной грозы с проливным дождем, местный житель сорвался со злополучного моста вместе со своей лошадью. "Вот и я, - добавил он, - каждый раз с замиранием сердца проезжаю по этому мостику, боясь сорваться с машиной в эту бездну. А ведь там шестьдесят метров глубины! И почему-то руководство не находит нужным построить здесь надежный железобетонный мост, хотя в верховьях Келасури работает поисковая геологоразведочная партия. Их грузовая машина проезжает по этому мостику иногда по два раза в неделю, подвозя бурильное оборудование. Рано или поздно может произойти непоправимое, и кого-то из нас постигнет на этом месте кошмарная участь!"

Проезжая возле одного селения, они увидели женщину с саквояжем в руке. Шофер посадил и ее. Вскоре показалась еще одна женщина с рюкзаком за плечами. Услышав шум мотора, она поспешно оглянулась и подняла руку. Водитель взял и вторую попутчицу. У женщин с шофером завязался оживленный разговор.

Не принимая участия в их беседе, брат сосредоточился на молитве, которая при спокойном положении тела, с небывалой до того легкостью, совершалась сама собой без малейшего понуждения с его стороны. Глубоко погрузившись в самого себя, он абсолютно отключился от всего происходящего вовне, так что сделался буквально глух и бесчувствен ко всему окружающему. Он даже не чувствовал тряски, когда автомобиль подпрыгивал на неровностях дороги, не заметил и хорошо ему известного зигзагообразного поворота напротив раскинувшегося у подножия горы армянского селения. Не слышал ни одного слова из оживленной беседы, которую женщины вели с шофером. И удивительное явление: в течение всей этой совместной полуторачасовой поездки, он не заметил ни одной чуждой мысли, способной воспрепятствовать самопроизвольно действующей молитве. В иное же время посторонние помыслы с великой силой врывались в сознание, противоборствуя всякому молитвословию и пытаясь заглушить его. Только сейчас, в эти минуты, пустынник собственным опытом познал изреченное неким Святым Отцом наставление: "Войди во внутрь себя и затворись, и управляй умом; и всякое действие, и всякий помысл лукавого казни именем Иисуса".

При выезде на основную трассу одна из женщин попросила остановиться и вышла из машины. Глядя вслед уходящей, оставшаяся в автомобиле пассажирка со смехом заметила: "Во всем, что она рассказала, не было ни единого слова правды. Все это враки!" Брат не мог ответить на ее замечание, потому что, находясь между ними, ничего не слышал. В этот момент в его сознании промелькнула мысль проверить соразмерность внутренней молитвы с ритмом биения сердца. Он высвободил правую руку, прижатую к дверке автомобиля, и большим пальцем нащупал пульс на кисти левой. Ощутив соразмерность молитвы с сердечным биением, при котором восемь молитвенных слов распределялись между шестью сердечными ударами, он снова отключился от внешнего мира. Вот в эти-то секунды он и услышал несколько слов, сказанных женщиной по поводу спутницы.

ГЛАВА 22

Новая медогонка -- Встреча с автоинспектором -- Мотор не заводится -- в арестантской будке -- "Что это такое - паломник?" 'Психическая атака -- Сторублевая купюра решает все -- В спецприемнкке -- На допросе

До города пчеловод-пустынник добрался только к вечеру и, не теряя времени, пошел в бакалею, чтобы успеть до закрытия магазина купить килограммов пятнадцать сахарного песку. Теперь оставалось только приобрести медогонку, на поиски которой он и отправился утром.

Пчеловодческий магазин располагался на самой окраине города, недалеко от шоссе, по которому пустынник приехал в Сухуми. На его счастье, медогонки уже были в продаже. Довольный тем, что так быстро удалось достать все необходимое, он взвалил покупку на спину и пошел к автотрассе, надеясь уехать рейсовым автобусом. Но когда ав--тобус прибыл и открыл двери, оказалось, что они слишком узки для такой громоздкой вещи. Нужно было искать попутную машину.

Пройдя немного назад, он увидел человека, который ремонтировал грузовик. Тот согласился взять пчеловода за некоторую плату, но предупредил, что вначале должен завезти холодильник к своим родственникам. Пришлось согласиться. Водитель открыл задний борт, они поставили медогонку в кузов и поехали на противоположную окраину города. Наконец, нашли нужный дом, выгрузили холодильник и занесли его на веранду.

На обратном пути машину неожиданно остановил автоинспектор и потребовал у шофера путевку. Ее не оказалось. Инспектор отобрал права, вытащил из планшета блокнот и стал составлять акт. В это время водитель шепотом попросил у пчеловода десять рублей, подошел к автоинспектору, что-то тихо сказал ему и отдал деньги. Тот положил десятку в планшет, вернул права, сел в свою машину и уехал.

Снова двинулись в путь и только отъехали несколько метров, как вдруг из выхлопной трубы послышались ужасающие выстрелы. Грузовик остановился. Водитель поднял над мотором крышку, пытаясь что-то исправить, потом вновь сел в кабину, хотел завести двигатель, но безуспешно. Тогда он достал из-под сиденья заводную ручку и долго вращал ею. Никакого результата. Запыхавшись, он, наконец, сказал брату, что придется вызывать техпомощь и буксировать машину в гараж. Пчеловод снял медогонку и пошел пешком с тяжелым баком в руках. Об истраченных деньгах упоминать было бессмысленно, потому что он видел, как водитель отдал их автоинспектору.

Проходя мимо какого-то здания с флагом, пустынник попался на глаза милиционеру. Тот, увидев на своем участке незнакомого бородатого человека, остановил его, требуя предъявить паспорт. Пчеловод показал свой документ. Милиционер, взглянув на листки прописки, даже присвистнул: "Вот это да!.. Нигде не прописан... да еще и паспорт просрочен!" Он с удивлением посмотрел на брата, завел его в исполком, а сам стал звонить по телефону. Через 15 минут подъехала спецмашина с арестантской будкой. Отшельника водворили в нее вместе с медогонкой и повезли к центру города. По пути снова остановились и посадили в будку еще трех пассажиров: каких-то приезжих монахов, ожидавших у дороги автобуса.

Машина остановилась во дворе Управления внутренних дел. Всех завели в кабинет начальника милиции. Сержант, сопровождавший монахов, вынул паспорта и положил их перед начальником на стол. Тот взглянул на листки прописки, один паспорт отложил в сторону, а три оставшиеся взял в руку и обратился к приезжим монахам:

- Почему вы не прописались в трехдневный срок в курортном бюро?

- Так ведь мы не курортники, а паломники, - ответил старший из них.

- Что это такое - паломники? - с недоумением вопросил начальник.

- Мы странствуем по святым местам,-объяснили они.

- Ничего не знаю, в инструкции об этом не сказано. У меня под наблюдением находятся вольноопределяющиеся курортники, туристы и приехавшие по путевкам санаторно-отдыхающие. Все они, приезжая сюда, прописываются в трехдневный срок: туристы - на турбазе, вольноопределяющиеся курортники - в частных домах, прибывшие по путевкам - в санаториях. А вы почему пренебрегаете существующим положением?

- Да ведь мы только вчера приехали, - ответили паломники.

- На чем: на самолете или на поезде?

- Поездом.

- Где же ваши железнодорожные билеты?

- Мы их даже не забирали у проводника.

- А почему не взяли?

- Так нам в них нет никакой надобности.

- А из чего же я узнаю, что вы приехали сюда только вчера, а не полгода назад? Вот, например, пришлют мне сегодня из Москвы срочную телеграмму, чтобы я разыскал какого-либо человека, я тут же сигнализирую в паспортный стол курортного бюро. Если его там нет, даю второй сигнал на турбазу. Если и там нет, даю третий сигнал в санаторное бюро прописки и, найдя его, арестовываю. И тут же сообщаю ответной телеграммой, что такой-то задержан. А где прикажете вас разыскивать, если придет распоряжение взять вас под арест? Стало быть, мне нужно будет разъезжать по святым местам и расспрашивать, не встречал ли кто-нибудь такого-то святого отца?.. Так или не так?! - свирепо сверкнув глазами, вопросил начальник, ударив кулаком по столу. Потом сделал короткую паузу и сам ответил: - Так! - Свою психическую атаку он закончил угрозой: - По существующему законоположению я должен привлечь вас к судебной ответственности за нарушение паспортного режима.

В это время сержанта кто-то позвал, и он вышел из кабинета. Воспользовавшись его отсутствием, старший из монахов положил на стол начальника сторублевую купюру, и тот, не постеснявшись постороннего человека, задержанного почти по той же вине, сразу же прикрыл деньги папкой. Его свирепый тон мгновенно переменился, и, возвращая монахам паспорта, он дружелюбно сказал: "Ну, ступайте, ступайте своей дорогой по святым местам". После их ухода в кабинет вернулся сержант, и начальник, вручая ему оставшийся паспорт, приказал: "А этого вези в спецприемник".

Был уже поздний вечер, когда милиционер вывел арестованного брата-пчеловода из кабинета, снова посадил вместе с медогонкой в арестантскую будку и повез по назначению. Во дворе спецприемника он снял медогонку и поставил в коридоре арестантских помещений, а пустынника сдал дежурному надзирателю, который отвел его в камеру. Изнутри послышались голоса: "Зачем ты его привел, здесь совсем нет свободного места!" Надзиратель на это ответил: "Дверь закрывается, значит свободное место есть!" - и повернул ключ в замке.

Оказавшись в камере уже ночью, брат ужаснулся, видя ее до отказа набитой арестантами. Ни на нарах, ни под нарами, ни на полу в проходе вплоть до самого туалетного бачка не было и полметра свободного места. Сжалившись над вновь прибывшим, кто-то из лежавших на нарах поджал ноги, дав ему возможность сесть с краю. Так он и сидел без сна до рассвета. Утром, вместе с другим арестантом, его вызвали в спецчасть. Начальник спецчасти, увидев второго, воскликнул: "Ты опять пришел сюда, волк двуногий?" Тот, нимало не смутившись оскорблением, ответил насупившись: "Не пришел, а привели".

Пока начальник спецчасти снимал отпечатки пальцев у "волка", следователь занялся допросом пустынника. Прежде всего он спросил: - Где ты проживал в течение четырех лет после последней выписки в твоем просроченном паспорте?

Брат ответил, что жил неофициально в монастыре ввиду того, что органы милиции не давали разрешения на прописку, в соответствии с лимитом, утвержденным Москвой.

- Из каких соображений ты решил приехать сюда?

- Еще в монастыре я заболел астмой, и врач посоветовал мне ехать в горы. Здесь, на Кавказе, я выздоровел. А если бы не сменил климата, то давным-давно бы уже умер.

- И после выздоровления, стало быть, ведешь здесь паразитический образ жизни?

- Нет, нет, - возразил брат, - вблизи одного горного селения у меня есть небольшая пасека. Она дает мне средства к существованию. Как раз я везу для нее эту вещь - И указал пальцем на стоящую у стены медогонку.

- Что это такое? - поинтересовапся следователь.

- Медогонка, - ответил брат.

- Но все равно ты не занимаешься общественно-полезным трудом.

- Так я же монах, принявший постриг, которым обрек себя на пожизненное безбрачие, а потому веду одинокую жизнь, удаленную от мира. Само слово "монах" в переводе с греческого означает "один", или "одиночка", то есть отшельник.

Следователь, покачав головой, продолжал записывать показания в книгу допроса. После заполнения протокола с пустынника сняли отпечатки пальцев и увели в камеру. "Волка" привели позже, и он, обратившись к пустыннику, с сочувственным упреком сказал: - Эх, святой отец, святой отец! Дурачина ты, простофиля! Зачем же ты носишь при себе просроченный паспорт со штампом последней выписки?! Ты знаешь, что это такое? Это обвинительное заключение. Твое счастье, что ты попал сюда теперь, когда законы стали иными. Судить тебя, конечно, сейчас не будут, но если бы ты попался в сталинское время, то без всякого суда, на основании этого штампа, прислали бы из Москвы короткий приговор спецсовещания тройки НКВД: три года исправительно-трудового лагеря!

ГЛАВА 23

Четки из носового платка -- Вши под нарами -- Выехать в 24 часа! -- Снова в горы -- Молитва вернулась -- Провалившаяся медогонка По бревну над потоком

В камере брат-пчеловод неожиданно обратил внимание на то, что в городе еще до ареста у него прекратилось действие внутренней само-движной Иисусовой молитвы. От состояния духовной радости, которое дано ему было испытать по дороге в город, не осталось и следа. Это непостижимое явление, которому он решительно не мог найти никакого объяснения, очень удивило его.

Теперь, в спецприемнике, он без конца силился возбудить в себе действие непрестанной молитвы, но безуспешно. После каждой напряженной попытки возобновившаяся было молитва прекращалась. Это напоминало сломанные часы, которые вновь начинают тикать при встряхивании, но очень скоро затихают и останавливаются. Пришлось вернуться к старому испытанному методу. Вытащив из кармана носовой платок, пчеловод разорвал его на отдельные ленточки, соединил одну с другой и навязал узелков. Получились четки. Чтобы меньше слышать отвратительное сквернословие сокамерников, он заткнул себе пальцем свободной руки одно ухо и, взяв четки в другую, начал, как в былое время, молиться по четкам, стараясь остановить скитание непокорной мысли. Здесь, в камере, как никогда прежде, брат познал свою немощь в борьбе с бесовскими внушениями, побеждаемый ими ежеминутно в мысленном ратоборстве.

Однообразие тюремной жизни, казалось, удваивало ее продолжительность, но арестанты, как ни странно, спокойно переносили гнетущее состояние неволи, несмотря на крайние неудобства. В переполненной камере не было ни малейшей возможности хотя бы немного пройтись, чтобы размять отсиженные ноги, потому что днем приходилось только сидеть, поджав их под себя.

Только на третьи сутки пустыннику повезло: удалось занять место на полу под нарами. Здесь можно было вытянуться, хотя и приходилось лежать на одном боку. Чтобы повернуться на другой бок, нужно было с немалым трудом вылезти из-под нар, а затем снова протиснуться обратно, туда, где в несметном количестве обитали вши и блохи - хоть лопатой греби... Каждое утро штатная медсестра проходила по коридору вдоль камер и, не открывая дверей, спрашивала: "Больные есть?" Ей отвечали: "Нет", и она поспешно уходила домой. Иногда все же устраивали баню, но поскольку дезинфекционная камера не работала, вшам и всем прочим насекомым было великое раздолье. Арестанты боялись разглашать эту тайну, что грозило острижкой волос, а потому терпеливо переносили тиранию насекомых.

Но вот, наконец, из Москвы пришел ответ, что в картотеке разыскиваемых преступников фамилия пустынника не числится. На следующий день его вызвали в спецчасть и зачитали существующее положение, по которому в 24 часа ему следует выехать из города на свою родину. Возвратили просроченный паспорт с приклеенным к нему листком- маршруткой и выпустили из спецприемника.

Обняв злополучную медогонку, брат вышел за ворота спецприемника и направился к своей хозяйке - верующей женщине, у которой обычно останавливался при посещении города. Было еще утро, он шел полупустыми улицами, размышляя - как ему добраться до Амткельского ущелья. Около открытой калитки одного из домов отшельник заметил грузовик, в кузове которого в два ряда стояли ульи. Расспросив шофера, он с удивлением узнал, что хозяин везет их на берег Амткельского озера, и стал проситься к ним в попутчики. В это время подошел и сам хозяин ульев. Он благосклонно отнесся к просьбе отшельника и помог втащить медогонку в кузов.

По пути заехали на квартиру, где хранился сахар и другие вещи брата. Все это тоже погрузили в кузов и очень медленно, с великой осторожностью отправились в дальний путь. Хотя между сотовыми рамками и были вставлены сплошные клинья, препятствующие их раскачиванию, все же пчеловод-хозяин часто напоминал шоферу об осторожности, особенно когда свернули с основной трассы на проселок. Объезжая все неровности горной дороги, только поздно вечером, но без особых приключений, добрались они до небольшого горного селения.

Чтобы не попадаться на глаза никому из местных жителей, пустынник попросил остановить машину при въезде в село и, поблагодарив доброго пасечника, направился уже в темноте к табачному сараю, который приметил поблизости. Ночевать на земляном полу даже в сарае было небезопасно, поскольку в этих местах водится немало ядовитых змей и скорпионов. Пошарив в темноте, он так и не смог обнаружить в этом обширном помещении никакого предмета, на котором можно было бы если не лежать, то хотя бы посидеть. Пришлось снять с боковых жердочных прогонов табачное вешало и на нем устроиться на ночлег. Рано утром, еще до рассвета, брат-пчеловод привязал к медогонке походные лямки, положил внутрь мешочек с сахаром и, надев, как рюкзак, на плечи, отправился в путь.

Чтобы попасть в Амткельское ущелье, ему нужно было перевалить через горный хребет, разделяющий две долины. На другую сторону хребта он надеялся перебраться через седловину, которую хорошо рассмотрел с машины еще вчера вечером, когда подъезжали к селению. Пустынник по опыту знал, что охотники всегда используют такие седловины для перехода из одного ущелья в другое. Это означало, что там непременно должна быть хорошо расчищенная тропа.

Сначала он поднимался по тропинке, протоптанной домашними животными, но вскоре она уклонилась от нужного направления. Пришлось свернуть с нее и двинуться напрямик по абсолютно неизвестной местности.

На пути ему попались высокие, почти в рост человека, заросли папоротника, которые ночью обильно покрылись росой. Пробираясь сквозь них, пчеловод промок до нитки. Сухой осталась одна шляпа. За этой преградой тут же последовала другая - густые поросли молодых грабов. Это не то что папоротник, который почти без сопротивления уступает дорогу, ложась на землю. Невысокие, но необыкновенно упругие ветви граба поневоле заставляли почти через каждые три-четыре шага менять направление пути, выискивая между ними просвет, сквозь который можно было бы протиснуться с объемистой ношей, благо, гладкая поверхность медогонки не позволяла деревцам цепляться за нее.

Наконец, он вышел к массиву крупного букового леса с редкими зарослями рододендрона. Солнце стояло уже высоко над горизонтом, проглядывая между ветвями высоких деревьев. Пригревало. Приметив на земле поваленное бурей большое дерево, пустынник сел на него передохнуть. Через несколько минут отдыха он вдруг с удивлением почувствовал, что непрестанная молитва, которая по непонятной причине остановилась в городе, самопроизвольно, без всякого понуждения с его стороны, теперь вернулась вновь. Прислушавшись к ней, он обратил внимание на то, что молитва совершалась сейчас не в такт участившемуся от быстрой ходьбы биению сердца, хотя какая-то своебразная ритмичность, едва уловимая сознанием, все же соблюдалась.

Долго он сидел, прислушиваясь к этому загадочному и непостижимому явлению. Однако нужно было двигаться дальше. Воодушевленный неожиданным возвращением молитвы, он бодро вскинул медогонку на спину и снова пошел вверх к седловине по западной стороне горного отрога. Достигнув ее, пустынник перевалил на другую сторону хребта и начал спускаться в Амткельскую долину по восточному его склону, направляясь к своей пустыньке. Идти стало намного легче. Рядом с тропой росли кусты рододендрона и лавровишни. Придерживаясь за них руками, ему удавалось сохранять равновесие на самых крутых и неровных местах. Не глядя по сторонам, он шел ускоренным шагом и не заметил из-за густых зарослей развилку тропы, где ему следовало взять немного левее. Упустив этот поворот, пустынник незаметно для себя свернул на охотничью тропу, которая, отклоняясь немного вправо, плавно спускалась по направлению к шумящей внизу реке.

Быстрым шагом он уверенно шел по этой тропе, пока путь ему не преградило огромное сломанное дерево. Пролезть под ним можно было только опустившись на колени.

Такой преграды на пути он прежде никогда не встречал. Пчеловод понял, что заблудился. Пытаясь найти ориентир, он остановился и стал внимательно осматриваться по сторонам, пока, наконец, не заметил слева от себя между густых ветвей хорошо знакомый ему гребень отрога, который спускался к тому месту, где пролегала основная тропа. До гребня, казалось, было совсем рукой подать, если, конечно, идти напрямик через густые заросли, покрывавшие крутой склон. Без своей громоздкой и тяжелой ноши он взобрался бы на него без труда. Но вот с медогонкой...

Однако возвращаться назад до развилки даже проторенной дорогой, но с постепенным подъемом, очень не хотелось. Пустынник решил, что лучше пойти коротким путем с большими трудностями, чем пуститься в далекий обход с меньшей затратой сил, но с большой потерей времени. Свернув с тропы, он двинулся напролом. Примерно на середине подъема путь ему преградили многолетние заросли лавровишни, образовавшие неприступную стену, перебраться через которую можно было только ползком. Сняв медогонку, пчеловод поднял ее на вытянутых руках и поставил на толстые ветви живой изгороди. Потом он пролез под этой зеленой стеной, но... о ужас, впереди была точно такая же преграда. Он снова проделал ту же операцию, протиснувшись внизу. И так много раз, изнемогая от усталости. Немало трудов и огорчений доставил ему этот огромный бак, когда он провалился между ветвей и опрокинулся вверх дном. Все его содержимое вывалилось на землю. Только мешок с сахаром и пчеловодная сетка повисли внутри куста, зацепившись за какой-то сучок. Остальной мелкий пчеловодческий инвентарь: четыре маточниковые клетки, каток для на-ващивания рамок, кожаные перчатки и небольшая катушка с проволокой, которую натягивают в рамках для ульев, рассыпались по склону отрога. Ползая на животе под опустившимися к земле ветвями, пчеловод долго разыскивал их, пока не собрал все, кроме катушки с проволокой, которая, вероятно, укатилась куда-то вниз по склону. После этого происшествия он вынужден был каждый раз привязывать медогонку к ветвям, что отнимало, конечно, немало времени, зато исключало возможность повторного падения.

Но вот, наконец, на подходе к гребню исчезли заросли лавровишни, уступив место не слишком крупным и сравнительно редким кустам рододендрона. Здесь пустынник снова мог надеть лямки на плечи и нести бак на спине, протискиваясь между кустов. В конце этого мучительного подъема он вышел, наконец, на основную тропу и в полном изнеможении опустился на большой камень. От длительного напряжения у него буквально тряслись все мышцы тела. Сердце билось учащенно. Но засиживаться не позволяло время: день уже был на исходе.

После небольшого отдыха, собрав последние силы, пустынник усилием воли заставил себя подняться. По гребню отрога спустился он до самого русла реки и направился вверх по течению к небольшому мостику, который был им сооружен еще весной при обследовании этого склона ущелья. Достигнув, наконец, знакомого места, он с огорчением увидел, что мостик почти разрушен недавним паводком. Из двух поваленных им деревьев уцелело только одно, причем с обломанными ветвями, которые в бытность свою держали его в устойчивом положении. Теперь бревно лежало очень низко, почти в полуметре от поверхности ревущего под ним потока. Пройти по нему было невозможно. Помолившись, пчеловод сел на дерево верхом, опустив ноги в бурлящую реку, и стал медленно, опираясь на него руками и балансируя всем телом, продвигаться к противоположному краю. Тонкое бревно раскачивалось при каждом движении. Это было невообразимо рискованное предприятие: при малейшей потере равновесия можно было сорваться в реку, и тогда висевший на его спине огромный бак, емкостью в семьдесят литров, наполнившись водой, моментально утянул бы его на дно. Быстро освободиться от лямок, которыми он привязал себя к медогонке, было почти невозможно.

Но, слава Богу, ничего этого не произошло. Пустынник благополучно перебрался на противоположный берег и вскоре был уже в своей пустыньке.

ГЛАВА 24

Помощь монастырской братик -- Истинный нестяжатель -- "Бог дал, Бог взял" -- Каверны в легких и дух благодушия -- "Я не могу есть украдкой" -- Пример смирения -- Новые братья -- Вор на покаянии

Незадолго до того, как пчеловод отправился в город за сахаром, больной брат вручил ему несколько писем, адресованных в некоторые общежительные монастыри, поскольку имел обширные знакомства среди монастырской братии. Этими письмами он уведомлял знакомых ему монахов о возникших материальных затруднениях в связи с большими затратами, связанными не только с покупкой продуктов питания, но и с их доставкой в пустынь. Для этой цели приозерные монахини, помогавшие братьям, нанимали у местных жителей ослов или лошадей, которые и поднимали продукты в горы. Как только пустынник добрался до Сухуми, он сразу же опустил письма в почтовый ящик.

Монастырская братия поспешно отозвалась на просьбу больного брата о помощи не только словом, но и делом. На указанный в письмах адрес было получено семьсот рублей. Когда пчеловод, после своего освобождения из спецприемника, зашел на квартиру, где хранился пчеловодческий инвентарь и сахар, хозяйка дома предложила ему забрать у нее эти деньги и отдать больному брату. Но везти их в пустынь было совершенно бессмысленно: они нужны были только для покупок в городе. Небезопасно было даже иметь их при себе: любая непредвиденная случайность - и денег как не бывало! Во-первых, новая встреча с милицией или ГАИ грозила спецприемником, а может быть, даже тюрьмой. Кроме того, пчеловод мог потерять их, продираясь сквозь заросли в горах. Его, наконец, могли ограбить охотники или хулиганы. Да мало ли что?! Объяснив все это хозяйке, он оставил деньги у нее.

Теперь, вернувшись из города, пустынник рассказал обо всем этом больному брату, но тот не проявил ни малейшего интереса к этому известию, словно крупная сумма была прислана не ему, а другому человеку, к которому он не имел никакого отношения.

Больной брат был необыкновенно редким по своим душевным качествам человеком. Это был настоящий монах-нестяжатель, бессребреник, ведущий свою жизнь по образу древнего монашества. Он никогда не носил хорошей одежды. Спал как придется, лежа на голом полу, не раздеваясь и не разуваясь. Его всегда можно было видеть одетым в тщательно залатанный подрясник, причем одна латка перекрывала другую. Если монастырские друзья присылали ему хорошую одежду, он при первом же случае кому-нибудь ее дарил. Бывало, кто-то из братьев в шутку скажет, что на нем хороший подрясник, - он тут же снимет его и подарит этому брату. Если же шутник попытается отказаться, то больной брат неотступно будет упрашивать его и успокоится только тогда, когда тот, наконец, возьмет подарок, а сам снова оденет прежнюю латаную-перелатаную одежду.

У больного брата никогда не было денег. Все, что ему присылали, он в кратчайший срок раздавал монахиням, жительницам приозерных келий. Как бы оправдываясь, он цитировал изречение какого-то пустынника: "Не дай полученным тобою деньгам переночевать в твоей келье. При нужде приобрети на них что-либо необходимое для себя, а оставшиеся раздай либо нищим, либо нуждающейся братии в тот же день". Он так и поступал. Вот и сейчас ни улыбкой, ни взглядом он не выразил ни малейшего удовольствия, узнав о получении столь крупной суммы.

Но брат-ленивец не пропустил мимо ушей такую важную новость. Никому ничего не сказав, он молча собрался и ушел к приозерным кельям, а оттуда - в Сухуми. Добравшись до города, он сразу же отправился к женщине, у которой хранились деньги, забрал их, якобы по просьбе больного брата, и без зазрения совести истратил на личные нужды, хотя, при экономном расходовании, всем братьям этой суммы могло бы хватить на целый год. Когда больному брату стало известно об этом происшествии, он, нисколько не смутившись духом, безо всякой обиды или сожаления махнул рукой и сказал: "Бог дал, - Бог взял". На этом разговор прекратили и никогда больше не вспоминали об этих деньгах.

Кроме редкого бескорыстия и нелицемерного смирения, этот удивительный подвижник Христов обладал поистине непоколебимым доверием к своему Создателю, с одинаковой благодарностью принимая из Его руки и радости и скорби. Он не обращал совершенно никакого внимания на свою болезнь и был всегда спокоен, хотя никакой надежды на выздоровление у него не оставалось. Запущенный туберкулез с кавернами в обоих легких на последней стадии кровохаркания должен был неизбежно привести его к скорой смерти. Однако ради других он умел совершенно забывать о своей страшной болезни и не только не требовал себе помощи, но старался помочь братьям чем только мог, показывая всем пример истинного самоотвержения и любви даже до смерти.

Несмотря на болезнь, у больного брата сохранился хороший аппетит. Ел он больше всех, но только самую простую пищу, не делая себе никакой поблажки в питании ради своей болезни. Сострадательные сестры из города, желая порадовать и несколько утешить больного, часто присылали ему что-нибудь вкусное: мармелад, шоколадные конфеты, вафли или еще что-нибудь подобное. Все это он сразу высыпал из коробок на общий стол в братской трапезе с радостным возгласом: "Братья! Сегодня у нас велие утешение!"

Однажды ему прислали квасцы и пятьдесят яиц с подробным описанием метода лечения этими квасцами, которые нужно было запивать сырыми яйцами. Как писали сестры, этим домашним способом останавливается увеличение каверн. Больной брат, однако, тут же выбросил квасцы в мусорную яму, а яйца положил на общий стол для угощения.

- Что ты делаешь? - воскликнул брат-пчеловод, - Ведь это принесено только для тебя, как лекарство! - На что тот, как бы извиняясь, ответил:

- Я не могу есть украдкой от всех.

Как-то во время трапезы, исполняя послушание повара, больной брат разносил пищу сидящим за столом братьям. Сначала налил похлебку, а затем, черпая большой ложкой кашу из стоящей на плите кастрюли, стал этой же ложкой носить каждую порцию к столу, всем по очереди. Вдруг ложка перевернулась и каша вывалилась на пол. Ленивый брат с раздражением стал бранить повара. Успокаивая брата, тот смиренно ответил: "Ничего, брате, ничего," -и начал собирать кашу с грязного пола. Тем временем ленивец продолжал выговаривать ему, сожалея, что пропала целая порция каши. Наконец, вся каша была тщательно собрана вместе со всевозможным мусором, какой только был на невыметенном полу, вместе с волосами и даже мышиным пометом. Все думали, что больной брат выбросит грязную кашу птицам, но... он съел все сам и даже облизал ложку. Братья притихли и закончили обед в полном молчании, словно воды в рот набрали. Однако пчеловод все же не вытерпел и после трапезы упрекнул ленивца за его частые, грубые и несправедливые замечания больному брату.

- Ой, брате! Да меня не ругать, а бить надо, - воскликнул больной и добавил, - меня в монастыре братья били. Да-да! Мне это было очень и очень полезно...

В середине лета, ни с кем не советуясь, брат-ленивец привел в пустынь двух монахов из недавно закрытого монастыря. Один из них был иеромонахом, а другой - иеродиаконом. Поневоле пустынникам пришлось потесниться.

Но уже в первые дни совместной жизни для всех стало очевидным, что новые братья во многом весьма похожи на приведшего их "благодетеля". С неохотой брались они за земледельческие орудия, да и работать не умели. Вероятно, в монастыре эти монахи ничем, кроме богослужений, не занимались и отвыкли от какой бы то ни было работы, хотя внешний вид обоих выдавал их простонародное происхождение. Любому бросались в глаза широкие ладони иеродиакона с толстыми пальцами и грубой кожей. У иеромонаха, наоборот, нежная кожа тонких рук абсолютно не вязались с грубым лицом простого деревенского парня. На огороде иеромонаху поручили высаживать на гряды капустную рассаду. Он охотно было взялся за дело, но когда его подвели с ведром к туалетной яме, из которой нужно было черпаком доставать содержимое, используя его в качестве удобрения, на его лице изобразилась неописуемо брезгливая гримаса. Заметив это, больной брат взял у него из рук ведро с черпаком и стал выполнять эту работу сам.

Недолго думая он засучил рукава своего подрясника, ведром зачерпнул из ямы, перемешал рукой содержимое и стал понемногу класть в лунки, засыпая землей, чтобы сверху высадить капусту. Быстро покончив с работой, он вымыл руки - и делу конец. Все это время иеромонах, зажав рукой нос, наблюдал за ним, стоя в отдалении. Заметив это, один из братьев во время обеда спросил иеромонаха, чем он занимался до поступления в монастырь? Тот, рассмеявшись, ответил:

- Я никогда не работал.

- А на какие же средства ты существовал?

- Я в прошлом - вор-кукольник и до монастыря занимался только воровством.

Затем он подробно рассказал братьям свою историю: как еще в детстве, познакомившись с дурной компанией, стал вором и как образумился после встречи с прозорливой старицей монахиней, обличившей все его тайные грехи в присутствии матери - глубоко верующей женщины. Та старица и дала ему совет поступить в монастырь, чтобы молитвой и богоугодной жизнью загладить прежние грехи. Вот так он и оказался в монастыре. У него обнаружили хороший голос и слух и поставили на клирос. Довольно быстро его рукоположили, он стал иеродиаконом, а затем иеромонахом, но власти вскоре закрыли монастырь, и оказавшиеся на улице братья были вынуждены искать пристанища кто где мог.

ГЛАВА 25

В ожидании облавы -- Гигантская липа -- Келья в дупле -- Переселение -- Пасека -- Ленивец берет дань

Когда закончились работы в огороде, брат - основатель пустыни решил отправиться за разрешением некоторых вопросов на берег озера к отцу Исаакию, а затем в Георгиевку - повидаться с отцом Онисифором, которого не видел уже много лет, чтобы получить от него советы, основанные на личном опыте. В один день преодолев шесть горных перевалов с их мучительными подъемами и спусками, поздно вечером он достиг вершины последнего и самого высокого из них, которому, казалось, не было конца. Уже в сумерках дошел до келий приозерных монахинь. Здесь он узнал, что священник сухумской кладбищенской церкви три дня назад, увидев в городе одну из матушек, предупредил отшельников о грозящей им опасности. Накануне его вызвал к себе уполномоченный по делам религий. Подойдя к двери кабинета, он случайно услышал, как в телефонном разговоре тот сообщал, что в районе Амткельского междугорья, выше озера, скрытно проживает группа монахов-отшельников, которую необходимо разыскать с помощью вертолета.

Узнав об этом, брат тотчас же изменил свои планы и, едва дождавшись зари, не заходя к отцу Исаакию, еще в темноте отправился в обратный путь. Придя на место после полудня, сразу отправился по известной ему тропе в новопостроенную келью. Здесь он принялся тщательно обследовать местность, отыскивая огромное дерево, которое когда-то увидел с одной из вершин. После многодневных поисков, наконец-то, нашел его недалеко от берега на пологом косогоре.

Это была невероятных размеров липа. Подойдя к гигантскому дереву, он постучал топором по стволу. Из глубины отозвалось глухое продолжительное эхо, свидетельствующее о пустоте внутри. Однако дерево еще изобиловало листвой и внешний вид его ничем не обнаруживал каких бы то ни было признаков внутреннего гниения. Нижняя часть ствола этого гиганта была не круглой, а эллипсообразной. Брат опоясал дерево веревкой, а затем измерил ее метром. Периметр был длиной около девяти метров. Только шесть человек, взявшись за руки, могли бы обхватить его ствол. Сделав узкую, едва заметную просеку от новой кельи, он ежедневно стал приходить к дереву, чтобы прорубить вход внутрь ствола. Не зная, какова толщина стенок, он насадил топор на необыкновенно длинное топорище. В первый же день, после четырех часов напряженного труда, в стволе образовалось небольшое отверстие. Просунув внутрь руку, он измерил толщину стенки. Оказалось - тридцать пять сантиметров. Ножевкой начал расширять проем и закончил его уже к вечеру следующего дня. Протиснувшись внутрь, он обнаружил на дне дупла великое множество древесной трухи. По намеченному контуру оттесал боковые стенки проема и принялся за очистку внутреннего пространства. Задень работы им было выброшено столько трухи, что ее хватило бы на целый грузовик. В результате пол дупла оказался более чем на полтора метра ниже проема. Это навело отшельника на мысль соорудить в дупле подполье, а в нем - печку. По внутреннему периметру на высоте чуть более метра от земли он прибил опорные бруски и настлал по ним пол, устроив в нем люк. Затем наносил в подполье множество камней и сложил из них обширную каменную печь. У самой подошвы дерева прорубил еще одно небольшое отверстие, через которое стал класть в топку дрова снаружи. На высоте двух с половиной метров снова набил опорные бруски и настлал по ним потолок. В большом проеме на петлях пристроил оконную раму так, чтобы она могла служить ему и дверью. Стенки по всей высоте дупла тщательно выскоблил остро отточенной мотыгой, отчего они сделались чистыми и белыми. На одной из наружных стенок дупла были объемистые наросты, внутренность которых тоже сгнила. Благодаря этому внутри дупла образовалась довольно обширная ниша, шириной метр, высотой пятьдесят сантиметров и глубиной двадцать пять сантиметров. Отшельник тщательно выскоблил это просторное углубление, и оно стало служить ему шкафом. После окончания плотницких работ, брат замерил длину и ширину своей новой, похожей на эллипс, кельи. Большой диаметр равнялся двум метрам и семидесяти сантиметрам, а малый диаметр был равен одному метру и семидесяти пяти сантиметрам. Затем он высчитал площадь пола, получилось три с половиной квадратных метра.

Переселившись в новоустроенную келью, брат сделал в ней лежанку поперек дупла, то есть по малому радиусу эллипса. Поставил в нишу иконы, повесил пред ними лампаду, поставил также подсвечник. В нижнем ее уголке сложил стопочкой богослужебные книги и другие предметы, необходимые для совершения молитвенного правила. Теперь он стал жить в абсолютно безмолвном уединении.

Вслед за братом-основателем пустыни поспешно удалились в прежде построенную келью и все другие братья, из опасения возможных розысков. На старом месте остался лишь брат-пчеловод со своей пасекой.

В начале весны он запланировал увеличение численности ульев до десяти и с этой целью усиленно подкармливал пчел сахарным сиропом, чтобы ко времени медосбора они набрали силу и размножились. Сожалел только о том, что время основных весенних мероприятий на пасеке было им потеряно из-за пребывания в спецприемнике.

В первое время медоносного периода погода благоприятствовала усиленной работе пасеки. В те дни особенно обильно зацвела лавровишня, а вскоре за нею рододендрон, с которого в основном в этих местах бывает самый большой сбор нектара. Брат применил новую в пчеловодческой практике двухкорпусную систему содержания пчел на двадцати четырех ульевых рамках, что позволило ему усилить трудовую энергию пчелиных семей среди обширно расцветшего в окрестности медоносного массива при необыкновенно малом радиусе облета. За короткий период времени на новопоставленной вощине пчелы отстроили второй корпус сотовых построений, заполнив их медом и частично пчелиным расплодом. С самого начала взяточного периода брат-пчеловод был занят ежедневно с раннего утра и до позднего вечера. Ничтожные, казалось бы, работы по изготовлению вторых корпусов вместе с кропотливой подгонкой и установкой потребовали огромной затраты времени, потому что делать их пришлось из сырого каштанового дерева самым примитивным образом: с помощью топора, обтесывая каждую доску до нужной толщины из толстого чурбака, расколотого пополам. Нужно было изготовить и кадушки для хранения меда, но так как железных обручей для настоящих липовых бочек приобрести было негде, пришлось изготовлять их из ветвей лавровишни. Кроме пасеки нельзя было забывать и об огороде. Обремененный суетой брат вынужден был до минимума сократить свое молитвенное правило. Это основное занятие, ради которого он удалился в пустынь, почти заглохло из-за множества хозяйственных дел. И хотя действие непрестанной самосовершающейся молитвы продолжалось, но как-то приглушенно, так что он едва улавливал его своим внутренним слухом, да и то лишь в минуты редкого покоя.

В течение двенадцати-тринадцати дней весеннего взятка при цветении лавровишни и частично рододендрона брат произвел откачивание меда. Но вот неожиданно погода сменилась. Пошли затяжные дожди, а вместе с ними густые туманы, которые крайне ограничили медосборный сезон. При благоприятных условиях этот сезон мог бы, захватывая цветение каштановых деревьев, а потом и лип, продлиться до начала августа, но при наступившей непогоде деятельность пасеки прекратилась намного раньше, чем обычно.

В конце лета на пасеку пришел брат-ленивец, принес с собой два жестяных бидона и потребовал меда. В эти посудины вмещалась почти половина всего полученного взятка. Брат-пчеловод наполнил их. Никто из братьев за всю весну и лето ничем не помог ему.

Но вот, наконец, в начале осени установилась теплая, ясная погода, и братья сообща занялись уборкой урожая на огороде: выкопали картофель, морковь и свеклу, собрали кукурузу и лук, ссекли капусту. Все это разделили на доли: часть оставили брату-пчеловоду, часть отделили брату - основателю пустыни. Ленивый брат изъявил желание остаться жить на первой поляне в своей прежней келье, а потому оставили и ему часть, а остальное перенесли на вторую поляну в новопостроенную келью.

 

Монах Меркурий. В Горах Кавказа (записки современного пустынножителя). - Паломник, 1996.

СОДЕРЖАНИЕ
ВПЕРЕД
http://www.hesychasm.ru/index.htm
 



Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru